Я отошла в сторону и сделалась безмолвной свидетельницей тяжелой, отчаянной борьбы, сопровождаемой, с одной стороны, кряхтеньем и стоном лошади, с другой – неугомонным лаем и воем собаки. Несмотря на бесцеремонное приглашение удалиться прочь, я, однако ж, хотела видеть, чем кончится это приключение. Через несколько минут лошадь благополучно поднялась на ноги, и собака замолчала, повинуясь строгому приказанию хозяина. Путешественник между тем, нагнувшись, ощупал свои ноги и колени, как бы желая удостовериться, не повреждены ли его кости. Вероятно, чувствовал он довольно сильную боль, потому что, прихрамывая, подошел к камню и сел. Это был тот же камень, на котором я делала свои наблюдения незадолго перед тем.

Желая, во что бы ни стало, оказать какую-нибудь помощь и принять деятельное участие в этом приключении, я опять подошла к сердитому джентльмену.

– Если вы ушиблись, сэр, и нуждаетесь в посторонней помощи, я могу послать к вам кого-нибудь из Торнфильда или из этой деревни.

– Ничего не нужно, благодарю, кости не переломлены.

И он опять ощупал свою ногу, но на этот раз сильная боль вырвала из груди его невольный стон.

При остатке дневного света и мерцании луны я могла теперь ясно разглядеть страждущего путешественника. Его фигура была укутана в дорожный плащ с меховым воротником, застегнутым стальною пряжкой; подробности ускользали от моих наблюдений, и я заметила только, что, при среднем росте, была у него весьма широкая грудь. Черты его смуглого лица были суровы и угрюмы; в глазах еще искрился сильный гнев; он перешел за юношеский возраст, но еще не достиг степенной середины: ему могло быть около тридцати лет. При некоторой застенчивости я не чувствовала ни малейшего страха, когда стояла перед ним. Будь он прекрасным молодым человеком с героической физиономией, я не осмелилась бы расспрашивать его против воли и никак не решилась бы навязываться с услугами, которых от меня не требовали. Едва ли когда удавалось мне видеть прекрасных юношей, и ни разу я не говорила с ними во всю свою жизнь. Я любила теоретически и всей душою уважала красоту, изящество, любезность; но если б пришлось мне встретить эти свойства воплощенными в мужской фигуре, я, без сомнения, не могла бы чувствовать к ним ни малейшей симпатии и, руководимая тайным инстинктом, бежала бы от них, как от огня, от молнии, от всего, что поражает своим блеском.

Если б этот самый незнакомец улыбнулся или вздумал шутить, когда я вступила с ним в разговор, если б даже он отказался от моих услуг с благодарностью и веселым тоном, я немедленно пошла бы своей дорогой, не думая возобновлять своих расспросов; но так как путешественник был угрюм, сердит и довольно груб, то я совершенно овладела своими чувствами и продолжала стоять перед ним, когда он еще раз махнул рукою, рекомендуя мне убираться прочь.

– Нет, милостивый государь, – сказала я решительным тоном, – я не могу оставить вас в такой поздний час и в таком уединенном месте. Позвольте мне, по крайней мере, помочь вам сесть на лошадь.

Первый раз взглянул он на меня пристально, удивленный, конечно, моей настойчивостью.

– Мне кажется, вам самой следует теперь быть дома, если только есть у вас дом в этой округе, – сказал сердитый джентльмен. – Откуда вы идете?

– Вон из-под этого пригорка, – отвечала я, указывая на Торнфильдский замок. – Я вовсе не боюсь гулять в позднюю пору, если только светит луна. Если хотите, я с удовольствием сбегаю для вас в эту деревню: я иду туда с письмом.

– Вы живете под этим пригорком, стало быть, в этом большом доме с бойницами?

– Точно так.

– Чей это дом?

– Господина Рочестера.

– Знаете ли вы господина Рочестера?

– Нет, я никогда не видала его.

– Стало быть, он не живет в своем доме?

– Да.

– Не можете ли вы сказать, где он теперь?

– Не могу.

– Вы, разумеется, не служанка в этом доме? Вы… если…

Он остановился и бросил проницательный взгляд на мой костюм, чрезвычайно простой и незатейливый: на мне был мериносовый салоп и черная бобровая шапочка; все это могло принадлежать горничной знатной леди. Путешественник, очевидно, затруднялся в своих догадках: я помогла ему.

– Я гувернантка.

– А, гувернантка! – повторил он. – Cовсем забыл! Гувернантка!

И он опять бросил пытливый взгляд на мой костюм. Минуты через две он поднялся на ноги; но при этом движении на лице его выразилась мучительная боль.

– Вам нет надобности бежать для меня в деревню, – сказал он, – но не хотите ли помочь мне сами?

– Извольте.

– Нет ли у вас зонтика, который бы я мог употребить вместо палки.

– Нет, сэр.

– Ну, так потрудитесь поймать за узду мою лошадь и приведите ее ко мне: ведь вы не боитесь?

Напротив, я очень боялась лошадей; но теперь, когда приказано, я решилась повиноваться. Положив свою муфту на камень, я тихонько подошла к высокому коню и постаралась схватить узду; но животное, так же как его хозяин, было в сердитом расположении духа и никак не позволяло мне подойти к своей голове. Употребляя бесполезные усилия, я в то же время смертельно была напугана грозным топотом его передних ног. Путешественник расхохотался.

– Я вижу, – сказал он, – гора никогда не подойдет к Магомету, и все что вы можете сделать, так пособить самому Магомету взобраться на гору. Пожалуйте сюда, мисс гувернантка.

Я подошла.

– Извините, – продолжал путешественник, – если необходимость заставит меня без церемонии воспользоваться вашими услугами.

Говоря это, он положил на мое плечо свою тяжелую руку и, облокотившись таким образом, поковылял к своему коню. Раз ухватившись за узду, он немедленно овладел им и вспрыгнул на седло, делая при этом страшные гримасы, выдававшие его внутренние страдания. Все это время собака суетилась около него.

– Теперь, – сказал он, принимая спокойный вид и перестав закусывать свою нижнюю губу, – теперь потрудитесь подать мой хлыстик: он лежит вон там, под кустом.

Я отыскала и подала.

– Благодарю вас, мисс гувернантка. Спешите теперь со своим письмом и возвращайтесь домой как можно скорее.

Пришпоренный конь взвился на дыбы, махнул хвостом и поскакал; собака с радостным лаем помчалась по его следам, и все трое в минуту исчезли из моих глаз.

Я подняла муфту и пошла своей дорогой, раздумывая о приключении, конечно, весьма неважном и без всяких романических моментов; но происшествие это, однако ж, наложило печать резкой перемены, по крайней мере, на один час моей однообразной жизни. Человек просил моей помощи, необходимой для него в критическую минуту, и я оказала ему эту помощь. Пусть ничтожен этот факт сам по себе и с высшей точки зрения; но все же он действительный факт, видоизменивший на одно мгновение мое грустное бытие, в котором я столько скучала. Новое лицо было теперь то же, что новая картина, введенная в галерею моей памяти, и оно нисколько не походило на все другие картины, хранившиеся там: во-первых, это было лицо мужчины; во-вторых, лицо смуглое, суровое, выразительное. Я все еще видела его своим умственным взором, когда пришла в деревню и отдала письмо в почтовую контору; я видела его и на обратном пути домой, спускаясь с высоких холмов. Подойдя к большому камню, я приостановилась на минуту, оглянулась кругом и прислушивалась в смутной надежде, что, может быть, опять копыта лошади зазвучат на безмолвной дороге, и всадник в черном плаще, с ньюфаундлендской собакой явится перед моим изумленным взором; но я видела только плакучую иву, освещенную бледным лучом месяца, и слышала только слабое дуновение ветра, жужжавшего между деревьями вокруг Торнфильда. Взор мой, обращенный в ту сторону, встретился с огнем, горевшим на окне: это мне напомнило поздний час ночи, и я ускорила свои шаги.

Я возвращалась неохотно и с каким-то болезненным замиранием сердца. Перешагнуть через ворота Торнфильдского замка, значило опять воротиться к однообразной жизни: пройти безмолвный коридор, спуститься по темной лестнице, отыскать свою уединенную маленькую комнату, встретиться потом с доброй старушкой и провести длинный зимний вечер с нею, и только с нею, это значило окончательно загасить слабое впечатление, произведенное прогулкой, и опять опутать свои способности сетью однообразного и слишком спокойного бытия. Нет сомнения, что эта жизнь, скромная и тихая, имела свои неоспоримые преимущества; но теперь они потеряли для меня всякую цену. Сердце мое стремилось в эту пору к бурям кочевой, неизвестной жизни, сопряженной с бесчисленными опасностями; для меня нужен был горький опыт, способный заставить меня желать опять этого безмятежного спокойствия, среди которого изнывал мой дух. Представьте человека, просидевшего неподвижно недели три «в спокойных вольтеровских креслах»: не естественно ли ему желать прогулки, чтоб подышать чистым воздухом и привести в правильный порядок задержанное кровообращение? Застой в способностях требовал сильного нравственного толчка, способного оживить деятельность моей духовной природы.

Я помедлила несколько минут у ворот; постояла на лужайке; прошлась взад и вперед по мостовой: ставни стеклянных ворот были закрыты, и я не могла разглядеть, что делалось внутри. Взоры моего тела и души насильственно отрывались от этого мрачного дома, разделенного, как мне казалось, на многочисленные ряды запустелых келий и перегородок, и еще раз хотелось мне взглянуть на беспредельное небо, на этот голубой океан, где торжественно, не стесняемая облаками, плавала луна, которая теперь, выскользнув из-за холмов, как будто прямо смотрела на меня с высоты величественного горизонта. И опять я залюбовалась на это скромное светило ночи, и на эти трепетно мерцавшие звезды, переполнившие благоговейным трепетом мою душу. Но… ничтожные обстоятельства низводят нас на землю: как только в коридоре пробили часы, я отвернулась от луны и звезд, отворила дверь и вошла.

В коридоре, сверх чаяния, было очень светло. В обыкновенное время он освещался висевшей на стене бронзовой лампой; но теперь яркий свет заливал и его, и нижние ступени дубовой лестницы. Это красное зарево распространялось из большой столовой, отворенной на обе половинки дверей; огонь, пылавший за экраном, озарял мраморный очаг и медные прутья решетки, бросая в то же время яркий отблеск на пурпуровые драпри и полированную мебель. При этом блеске я различила группу людей подле камина и услышала смешанные веселые голоса, между которыми заливался перекатной трелью голосок Адель; но вдруг дверь затворилась, и я не могла долее продолжать своих наблюдений.

Я поспешила в комнату миссис Ферфакс, где опять нашла яркий огонь, разведенный в камине; но зато не было тут ни свечи, ни миссис Ферфакс. Вместо обыкновенных предметов, я, с приятным изумлением, увидела на ковре перед решеткой большую пеструю ньюфаундленскую собаку, точь-в-точь похожую на волшебного Гитраша, встреченного мною на перепутье. Собака растянулась перед камином с большим комфортом и смотрела на огонь. Нисколько не сомневаясь, что умный и расторопный пес принадлежал моему незнакомцу, я вспомнила его кличку и, выступив вперед, закричала: «Лоцман!». Собака весело вскочила на ноги и, подбежав ко мне, принялась меня обнюхивать. Отвечая на мои ласки, она залаяла, завиляла хвостом, наконец, в довершение эффекта перекувырнулась и растянулась у моих мог. Это служило очевиднейшим признаком, что Лоцман угадал во мне свою дорожную знакомку; но все это отнюдь не объясняло, как он очутился здесь, одинокий, в комнате миссис Ферфакс. Чтоб объяснить это явление, я позвонила, и на мой призыв прибежала Лия.

– Откуда взялась эта собака?

– Она прибежала с барином!

– С кем?

– С мистером Рочестером: он только что изволил приехать.

– Право? Не у него ли теперь миссис Ферфакс?

– Да, и мисс Адель тоже: они в большой столовой, а Джон уехал в город за доктором. Мистер Рочестер упал на дороге с лошади и повредил себе ногу.

– Лошадь упала недалеко отсюда, в просеке перед деревней?

– Точно так: она поскользнулась при переходе через мерзлую лужу.

– Хорошо; потрудись принести мне свечу.

Исполнив это приказание, Лия воротилась в сопровождении миссис Ферфакс, которая вполне подтвердила ее слова, прибавив, что доктор Картер уже приехал и осматривает теперь ногу мистера Рочестера. Затем она выбежала опять, чтоб распорядиться насчет чаепития, а я пошла наверх скинуть дорожное платье.