Глава II

Надежда на спокойную жизнь, основанная на моем первом появлении в Торнфильде, отнюдь не была обманута моим дальнейшим знакомством с новым местом и его жителями. Миссис в самом деле оказалась ласковой и доброй старушкой с посредственным образованием и ограниченным умом. Моя ученица была резвая и живая девочка, избалованная и, отчасти, испорченная своим первоначальным воспитанием; но так как поручили ее моему полному надзору и никто не вмешивался в мои педагогические планы, то она весьма скоро забыла свои детские капризы и шалости и сделалась послушным ребенком. Больших способностей в ней не оказалось: она не имела в своем характере таких особенностей, которые могли бы сколько-нибудь ставить ее выше обыкновенных детей; но зато не было в ее натуре недостатков, свойственных другим избалованным детям. В короткое время она показала весьма заметные успехи и стала испытывать ко мне живую, хотя, быть может, не совсем глубокую, привязанность; я, в свою очередь, полюбила ее за веселую болтовню, за усилия мне нравиться и за простоту ее невинного сердца. При таком ходе дел мы обе оставались вполне довольными друг другом.

Этот педагогический отзыв, без сомнения, найдут весьма холодным или, по крайней мере, равнодушным те особы, которые любят свысока распространяться относительно великих обязанностей, принимаемых на себя воспитателями юношества; но у меня нет ни малейшей охоты корчить или становиться на ходули для небывалого самоотвержения педагогов: я говорю правду и отнюдь не намерена писать панегириков ни чадолюбивым родителям, ни прекрасным детям, ни, всего менее, себе самой. Я заботилась, сколько могла, о воспитании своей ученицы и любила ее как послушную девочку, внимательную к моим урокам и советам; точно так же любила я миссис Ферфакс за ее услужливость, доброту и за то удовольствие, которое она доставляла мне своим обществом.

Случалось по временам, и очень часто, выходила я за ворота старинного замка и гуляла одна по окрестным полям; случалось также, что пока Адель играла с нянькой, а миссис Ферфакс готовила в кладовой варенье, я забиралась на чердак и оттуда на кровлю, чтоб опять полюбоваться природой и окрестными видами. Пусть бранит меня кто хочет, но, говоря откровенно, я была недовольна своей незатейливой судьбой; и в эту минуту одиноких наблюдений недовольство мое принимало обширные размеры. Мои мысли и желания стремились далеко за эту ограниченную сферу пустынного и бесплодного прозябания в покинутом замке – стремились в тот шумный, исполненный жизни и движения человеческий мир, о котором я столько слышала и читала, но которого никогда не видела собственными глазами. Я желала для себя большей опытности в жизни, большего знакомства с подобными себе людьми и гораздо более разнообразных предметов для своих наблюдений. Я уважала и ценила добрую сторону в миссис Ферфакс и все, что было хорошего в моей ученице; но, тем не менее, я верила в существование других, более человеческих и благороднейших отношений, и мне хотелось подтвердить эту веру собственным наглядным опытом.

Кто будет осуждать меня? Многие, без сомнения; и многие, по своим понятиям, будут правы, потому что я точно была недовольна своим скромным положением в торнфильдском замке. Что ж мне делать? Беспокойство, или, если угодно, неугомонная живость была в моей натуре и составляла существенную основу моего характера. Случалось очень часто, я страдала невыразимо, и тогда моим единственным утешением было ходить взад и вперед по коридору третьего этажа среди общего безмолвия и мрака. Умственный взор мой охотно останавливался на ярких видениях и образах идеальной жизни, и внутреннее мое ухо с жадностью прислушивалось к бесконечной повести, созданной и беспрестанно рассказываемой моим воспламененным воображением.

Часто в этих уединенных прогулках я слышала смех Грейс Пул, тот же неистовый, ужасный, неестественный смех, который поразил меня в первый день. По временам также я слышала ее эксцентрический ропот, еще более странный и дикий, чем ее хохот. Иной раз она была совершенно спокойна; но выходили такие дни, когда я никаким образом не могла объяснить себе ее бешеных звуков. Иногда я видела ее: она выходила из своей комнаты с чашкой, блюдом или подносом в руках, отправлялась в кухню, и через несколько минут опять возвращалась на свое место, не говоря по большей части ни одного слова. Этим вовсе не романическим появлением решительно обезоруживалось любопытство, возбужденное ее изустными странностями: она была самая обыкновенная женщина, не представлявшая никакого интереса для глаз постороннего наблюдателя. Я совершила некоторые попытки вступить с нею в разговор; но Грейс Пул отделывалась обыкновенно односложными ответами, из которых невозможно было вывести сколько-нибудь удовлетворительного заключения.

Другие члены домашней прислуги: кучер Джон и его жена, Лия – горничная и Софи – француженка-нянька – были вообще люди смирные и добрые, но не замечательные ни в каком отношении. С нянькой я обыкновенно говорила по-французски и по временам расспрашивала ее о том городе, где она родилась; но во всех этих случаях Софи отделывалась неопределенными и сбивчивыми ответами, подавлявшими всякое желание продолжать с нею разговор.

Октябрь, ноябрь и декабрь прошли быстро. Однажды перед обедом, в январе, миссис Ферфакс просила меня дать отдых Адель по случаю ее простуды, и так как сама Адель подкрепляла эту просьбу с таким усердием, которое живо мне напомнило всю прелесть этих случайных каникул в моем детском возрасте, то я охотно согласилась подарить ей этот праздник. Был прекрасный, тихий, хотя очень холодный, день; я очень утомилась за своими утренними занятиями в библиотеке, а миссис Ферфакс, между тем, кстати, написала письмо, которое нужно было отнести на почту. Надев салоп^[13] и шляпку, я вызвалась отнести это послание в соседнюю деревню, рассчитывая, что прогулка в две мили будет для меня и приятна, и полезна. Когда ученица моя заняла место на своем маленьком стуле подле камина в комнате миссис Ферфакс, я принесла для ее забавы лучшую восковую куклу, поцеловала и ушла.

– Revenez bientôt ma bonne amie, ma chère Mlle. Jeannette^[14], – кричала мне Адель, когда я выходила из дверей. – Я дала ей обещание воротиться как можно скорее.

По зимней дороге в тихую, но весьма холодную погоду я бежала почти бегом до тех пор, пока не согрелась; но потом, остановившись на минуту перевести дух, я пошла медленно и с наслаждением анализировала чувство удовольствия, овладевшее мною в этот час и в этом месте. На церковных часах прогудело три, когда я проходила мимо колокольни; очарование этой поры заключалось в наступающем мраке и в постепенном ослаблении действия солнечных лучей. Я прошла около мили от Торнфильда и находилась теперь в просеке, замечательной дикими розами в летнее время, ежевикой и орехами осенью; но зимнее очарование этого места заключалось в его совершеннейшей пустынности и торжественном спокойствии обнаженных деревьев. Колебание воздуха не производило здесь ни малейшего звука, потому что не было между этими кустами ни остролиста, ни сосен вечнозеленых, а голый боярышник и ореховые деревья были столько же неподвижны и безмолвны, как белые камни, пересекавшие середину дороги. Вдали, на широком пространстве, по обеим сторонам виднелись только снежные поля, где по временам перепархивали запоздалые птицы, спешившие укрыться в своих теплых гнездах.

Эта просека продолжалась вплоть до самой деревни, куда я шла с письмом миссис Ферфакс. Пройдя половину пути, я присела на круглом камне, который служил указателем дороги в поле. Подобрав салоп вокруг себя, и запрятав руки в муфту, я нисколько не чувствовала холода, хотя начинало морозить очень сильно, что, между прочим, показывал небольшой ручей, образовавшийся от недавней оттепели и теперь покрывшийся льдом. Я смотрела со своего места на Торнфильд, на его серые бойницы и леса, обращенные на запад. В этом положении пробыла я до тех пор, пока солнце не скрылось за деревьями, и не бросило из-за них своих последних багровых лучей. Тогда я обратилась на восток.

Прямо передо мной над высоким холмом выплывал на безоблачное небо месяц, еще бледный, как облако, но уже освещавший спокойное село, полускрытое между деревьями, над которыми высоко поднимался голубой дым, выходивший из труб деревенских хижин. Несмотря на милю расстояния от деревни, я, однако ж, ясно могла слышать смутный гул, обличавший проявление жизни. Ухо мое различало также журчание потоков, протекавших в незнакомых для меня долинах, которыми была окружена эта деревня. Ничем более не нарушалась торжественная тишина этого спокойного вечера.

Скоро, однако ж, грубый и довольно резкий шум, состоявший из конского топота и звона металла, нарушил это безмолвие природы и совсем уничтожил легкие, едва слышные переливы ручейков и смутного говора людей. Так, на картине, твердая масса какой-нибудь скалы, или грубые пни большого дуба, совершенно сглаживают эффект воздушной лазури с ее бирюзовым отливом от солнечных лучей.

Шум становился яснее и яснее; конь приближался, хотя извилины лесистой дороги еще скрывали его от моих глаз. Я только что оставила свой камень, и остановилась на краю узкой дороги в намерении переждать близкую, неминуемую встречу. В те дни была я молода, и пылкое воображение, пользуясь удобным случаем, не преминуло представить моему умственному взору фантастические ряды светлых и темных картин: сказочные воспоминания детских лет соединились теперь с игривыми и живыми мечтами зрелой юности. Заслышав коня, приближавшегося медленным и ровным шагом, я вдруг припомнила целый ряд волшебных сказок, где в гигантских размерах обрисовался передо мной дух Северной Англии по имени Гитраш, который в форме лошади, мула или огромной собаки обозревает пустынные дороги и встречается иной раз с запоздалыми путешественниками, точь-в-точь как этот конь, подходивший ко мне.

Был он уже очень близко, хотя все еще невидим для глаз; но вдруг в дополнение к конскому топоту я услышала шорох в ближайшем кустарнике, и вслед за тем из-за густого орешника проскользнула огромная пестрая собака, сделавшаяся теперь предметом моего исключительного внимания. Длинная шерсть, огромная голова, львиная осанка в совершенстве олицетворяли в ней сказочного Гитраша в том виде, как повествовала о нем красноречивая нянька Бесси. Уже я ожидала, что он бросит на меня свой страшный, сверхъестественный взор; но, сверх чаяния, собака прошла мимо, ласково виляя длинным хвостом, как будто в ознаменование дружеской встречи. Затем появился высокий, статный конь, и на спине его – всадник со всеми принадлежностями человеческой фигуры. Этим видением рушилось волшебное очарование. Гитраш всегда путешествует один, в сопровождении иной раз подвластных ему духов, которые, однако ж, в английских сказках, не принимают человеческого образа. Нет, это не Гитраш; это был просто путешественник, проезжавший, вероятно, в Милль-кот. Он молча проехал мимо, и я пошла своей дорогой. Но сделав несколько шагов, я обернулась, привлеченная странным грохотом, как будто от падения тяжелого тела. За мною ясно послышался раздосадованный голос: «Ну, какого черта теперь делать!». Конь и всадник барахтались на земле; они оба потеряли равновесие и упали, проезжая через замерзшую лужу. Собака, припрыгивая, воротилась назад и, увидев своего хозяина в затруднительном положении, принялась лаять во всю пасть, рассчитывая, вероятно, призвать кого-нибудь на выручку. Обнюхав потом низверженного всадника и лошадь, она опрометью бросилась ко мне, и больше, конечно, ей нечего было делать, потому что никто, кроме меня, не мог явиться на ее призыв. Я смело подошла к путешественнику, который между тем старался высвободить из стремян свои ноги. Его движения были столь правильны, ловки и сильны, что, очевидно, он не мог слишком ушибиться; однако ж, я спросила его:

– Не ушиблись ли вы, милостивый государь?

Он бормотал про себя какие-то энергичные фразы, и я не дождалась от него положительного ответа.

– Что я могу для вас сделать, сэр? – спросила я опять.

– Станьте подальше, если вам угодно, или вовсе убирайтесь прочь, – отвечал он, вставая сперва на колени, а потом на ноги.