В Усть-Волме встретился со своей бывшей учительницей Екатериной Михайловной Покровской. Она спросила: «Броня, куда собираешься поступать?» Ответил: «В Кораблестроительный институт». Оказалось, что в этом институте преподаёт муж её младшей сестры, будущий академик В. В. Новожилов. Екатерина Михайловна попросила меня зайти к ней на следующий день за запиской к этому человеку, с просьбой о помощи в моём поступлении. Я нагрубить этой доброй женщине никак не мог, но был глубоко оскорблён. Мне думалось: «Как это, мне – медалисту нужны какие-то записки с просьбой протекции!» Я не пошёл за запиской и «назло» решил поступать в ЛИИВТ. Так было принято окончательное решение, о котором я никогда не пожалел. Так мы были воспитаны в отличии от молодёжи последнего времени. Большинство из нас берегли честь смолоду.

* * *

В конце июля 1954 года с небольшой котомкой из простого мешка за плечами, где лежал мой аттестат, буханка хлеба, несколько огурцов, картофелины и варёные яйца, отправился пешком вдоль реки Мсты на станцию Мстинский мост. Надо было пройти 28 километров, что для меня в те годы не представляло никаких трудностей. Такая дальняя дорога в большой город, первая поездка в жизни по железной дороге, пользование трамваем, ориентирование в городе – всё было неизвестно и пугающе. Но сопровождать меня было некому.

От Московского вокзала до Пискарёвского проспекта (в то время далёкой окраины города) доехал трамваем. Там жила родная тётя моей мамы. Переночевал. Мне сразу же она заявила, что жить нам вдвоём в одной комнате будет трудно. Пришлось заверить о том, что буду добиваться общежития. На следующий день через весь город добрался до института. Нашёл помещение приёмной комиссии. Написал заявление и проложил к нему необходимые документы. Посмотрев всё это, председатель комиссии заявил: «Прошу Вас быть здесь завтра в 11 часов утра». Когда на следующий день появился в институте, этот незнакомый мне человек в форме полковника сказал, что через несколько минут мы вместе пойдём в кабинет директора института. Я испугался и удивился и вот почему. В тот год ввели требование об обязательном собеседовании приёмной комиссии с медалистами, т. е. экзамены заменили свободным обсуждением любых вопросов, какие этой комиссии заблагорассудиться задать. Оценивали общую эрудицию поступающего, а заодно и заслуженность полученной медали. Промелькнула мысль: «Почему сразу к директору, без собеседования?» Какой-либо вопрос я не посмел задать.

Поведение полковника меня настораживало. Ровно в 11 часов он постучал в дверь кабинета директора, спросил разрешения войти и пропустил меня вперёд. Зацепившись у порога за ковёр, с трудом устоял на ногах. Выглядело всё это странно. Директор в форме адмирала оторвал взгляд от бумаг. Блеск покрытых золотом погон ввёл меня в ступор, ошеломил. Его взгляд был немым вопросом полковнику: «В чём дело?» Полковник подобострастно залепетал: «Николай Владимирович! Вот юноша поступает к нам в институт». «Ну и пусть поступает. Это ваши заботы», – был ответ. «Посмотрите, пожалуйста, его заявление», – последовала просьба. Бросив сердитый взгляд на полковника, директор принялся читать заявление, а прочтя, синим толстым карандашом на заявлении молча написал: «Зачислить с предоставлением общежития». Так я поступил в ЛИИВТ, на кораблестроительный факультет. Полагаю, такое доброе отношение ко мне председателя приёмной комиссии можно объяснить соответствующей просьбой к нему отца моего приятеля или нашего деревенского парня, который в это время учился на пятом курсе, был сталинским стипендиатом и занимал важное положение в профсоюзной организации института. Может быть, на отношение ко мне председателя приёмной комиссии повлияла медаль мальчишки из глухой деревеньки, из семьи в которой эта медаль не могла быть получена по блату. Не знаю. Только добрых людей в своей жизни я встречал часто.

* * *

Во время моего поступления в институт в стране было объединенное министерство морского и речного флотов СССР. Это служило дополнительным доводом моего выбора учебного заведения, ибо мне хотелось иметь дело с морским флотом, а не речным. Однако, в конце третьего курса произошло разделение министерств. ЛИИВТ отошёл к министерству речного флота РСФСР во главе с З. А. Шашковым. Для меня это оказалось неприятным моментом, поскольку к этому времени уже отчётливо понимал преимущества работы в системе министерства морского флота. Но три курса, как говорится, на ветер не пустишь. Скрепя сердце пришлось доучиваться.

ЛИИВТ был институтом ведомственным, не принадлежал министерству высшего образования СССР. Министерство речного флота из своего бюджета более обстоятельно финансировало расходы института, включая стипендии студентов. Учебный процесс хорошо обеспечивался всем необходимым оборудованием на всех кафедрах. В институтской библиотеке учебников хватало для всех. Аудитории были просторными и светлыми. Здание строилось в начале тридцатых годов специально под учебное заведение.

Все студенты носили форму: флотские брюки, китель, морскую фуражку (или шапку), в холодное время шинель из добротного сукна с двумя рядами латунных пуговиц, ежедневно приводимых в блестящее состояние натиранием специальной пастой. Мы не носили только погоны. Наши офицерские шинели не один раз приводили курсантов военных училищ в растерянное состояние: вроде бы перед ними офицеры, но какие-то странные, не имеют погон. Бывали случаи, когда они отдавали нам честь.

О квалификации преподавателей можно говорить только в превосходной степени. Директором института был Николай Владимирович Бобков, выдающийся инженер и педагог, выпускник института путей сообщения в 1914 году. Факультеты возглавлялись корифеями своей специальности. Общеобразовательные науки преподавались по университетским курсам. О подборе преподавателей ходила такая молва. В результате послевоенных чисток многие видные профессора по разным причинам были изгнаны из университета, кораблестроительного, политехнического и других институтов, училища имени Ф. Э. Дзержинского и т. д. Всех их Н. В. Бобков принял на работу в ЛИИВТ. Якобы это делалось с полного согласия министра З. А. Шашкова, с которым директор был в очень дружеских отношениях со времени учёбы в институте будущего министра и который в начале пятидесятых годов был единственным давним сталинским министром. Он прочно себя чувствовал в своём кресле. Ходили слухи, что ему в тридцатые годы покровительствовал сам нарком Н. И. Ежов (в 1938 году нарком водного транспорта СССР).

В начала шестидесятых годов один министерский работник рассказал мне, как о достоверном факте, о злобной расправе Н. С. Хрущёва над З. А. Шашковым. Дело, якобы, обстояло так. Будучи первым секретарём горкома партии Москвы, Н. С. Хрущёв единоличным волюнтаристским решением утвердил конструкцию нескольких постов через реку Москва с необдуманно малыми размерами (по высоте и ширине) пролётов для прохода судов. Это резко ограничило их размеры. На одном из заседаний Совета министров З. А. Шашков (в присутствии И. В. Сталина выступил с критикой в адрес Н. С. Хрущёва, который подобное всегда хорошо запоминал и через пять дней после захвата власти бесцеремонно расправился с З. А. Шашковым).

* * *

Так или иначе, в ЛИИВТе в то время были собраны сливки ленинградской профессуры. Учиться у них было интересно. Они служили нам примером порядочности и чести. Было кому подражать.

Преподавателями, как пример, у нас были:

– по физике – проф. А. П. Рыткевич, автор школьных учебников, известный в городе футбольный болельщик (умело заведённый о футболе студентом разговор гарантировал в зачётке тройку, как минимум);

– по математике – к. ф. м. н. Нина Ивановна Гуляева (каждый из нас считал ниже собственного достоинства пропустить хотя бы одну её лекцию);

– по теоретической механике – проф. А. А. Яблонский, автор лучших в стране учебников по этому предмету;

– по электротехнике – проф. В. К. Горелейченко, один из основных организаторов внедрения в Петербурге трамвайного движения на электротяге, участник разработки плана ГОЭРЛО;

– по строительной механике кораблей – проф. А. П. Филин, выдающийся учёный-прогнист;

– по судовым системам и устройствам – проф. В. Л. Сурвилло, барон, выпускник морского пажеского корпуса;

– по теории проектирования судов – проф. Н. К. Дормидонтов, основоположник теории проектирования речных судов;

– по гидромеханике судов – проф. А. М. Басин, автор фундаментальных теоретических работ в этой области.

Этот перечень можно продолжать и продолжать. Каждый преподаватель великолепно знал своё дело, многие из них имели большой практический опыт работы по своей специальности.

Наш профессорско-преподавательский состав не только обучал, но и воспитывал. Нередко, отвлекаясь от тем лекций, они рассказывали нам о многочисленных случаях жизненных коллизий в инженерной деятельности. Могу с чистой совестью утверждать о предельной честности и порядочности оценки наших знаний. Единственный раз я не смог ответить на «хорошо». Преподаватель сказал: «Ставлю вам три». Это означало целый семестр без стипендии. Стал слёзно уговаривать поставить в зачётную книжку «двойку» (можно было пересдавать, с тройки не разрешалось). Не уговорил.

Особенно остался в моей памяти Илья Оскарович Веледницкий. Один семестр он вёл в нашей группе практические занятия по дисциплине теория корабля. Не знаю, чем, но я «не приглянулся». В конце семестра надо было сдать ему зачёт, а для этого подготовить (в виде сброшюрованной тетради) решения нескольких задач. Я подготовил это раньше всех в группе. Многие списали с меня и с первого раза получили зачёт. При первых трёх моих попытках говорилось: «А Вы приходите позднее».

Во время четвёртого и пятого заходов со стороны преподавателя «делался вид» задавания вопросов и тут же следовало заявление о моей неготовности. Сокурсники не могли понять, что происходит, а для меня создалась «пиковая ситуация». Завтра первый экзамен по высшей математике, сижу в читальном зале и готовлюсь к этому экзамену, а сам не имею последнего за семестр зачёта, следовательно, не имею допуска к экзаменам. Очередная (шестая) встреча назначена на два часа дня. Задаётся один какой-то случайный вопрос и в зачётной книжке появляется последний зачёт. Бегу в деканат получить допуск к экзаменам. А дальше произошло следующее.

Группа сдаёт экзамен по гидромеханике корабля, последний, шестой за текущий семестр. У меня за предыдущие экзамены четыре оценки «отлично» и одна – «хорошо». Стою у доски, исписанной мною сложнейшими формулами. Ответами на вопросы билета владею полностью. И. О. Веледницкий занят на лекции и в приёме этого экзамена не участвует. Во избежание ненужной встречи с ним начинаю в наглую приставать к профессору А. М. Басину с просьбой принять ответ, хотя очередь моя была через несколько человек. Профессор мою назойливость не воспринимает. Вдруг открывается дверь и в аудиторию входит И. О. Веледницкий со словами: «Абрам Моисеевич, у меня сейчас большая перемена, я успел перекусить и готов у кого-нибудь принять экзамен». Из уст профессора звучит: «А вот Захаров давно рвётся в бой, спросите его». Все готовившиеся к ответам студенты замерли, а меня «бросило в жар». И. О. Веледницкий подходит ко мне, читает вопросы билета, быстрым взглядом «окидывает» исписанную мелом доску. Потом тычит пальцем в две какие-то формулы с вопросами – что это. Бормочу негнущимся языком ответы. Он, молча, без единого слова поворачивается спиной, идёт к разложенным на столе зачётным книжкам и что-то вписывает в мою. В закрытом виде протягивает её мне. На ватных ногах в полуобморочном состоянии выхожу в коридор. На лицах однокашников испуг и сочувствие. Вопрос единым вздохом: «Что?» Открываю зачётку, а там написано «отлично». Зачем и почему ему понадобился подобный эксперимент со мной, я так и не понял.

Не заладились у меня отношения с профессором марксистских наук И. А. Майзелем. Трижды я ему сдавал экзамены и каждый раз «с большим скрипом», еле-еле выползал на оценки «хорошо». Он меня стремился непременно «завалить». Чем я ему не пришёлся – не понимаю.