Отзывы на книги автора «Борис Акунин»

Эта книга - настоящая подстава со стороны издетелей. Собрать под своей обложкой литературоведческие лекции на какие-то левые отвлеченные темы, добавить в самом начале статью Акунина с советами писателям и рассказом о том, как он пишет сам - и вуаля! можно продать этот компот под видом советов "Как написать хороший текст". По факту об этом всего одна единственная статья - самая первая, написанная Акуниным ( и эта статья действительно очень хороша) В общем, моему возмущению нет предела. Это безобразие - так обманывать читателя. Хорошо ещё, что я книгу не купила, а скачала "на халяву".

Народ, состоящий из не нашедших себя людей, превращается в полчище крыс. Мы обитаем в аду, и этот ад — дело наших собственных рук, результат того, что людей никто не научил быть людьми.

Действие четвертой книги "Семейного альбома" разворачивается в феврале-марте 1945 года, место действия Бреслау ныне польский Вроцлав, вошедший в историю Второй Мировой как "немецкий Брест". Бои за город шли с февраля по май, были необычайно ожесточенными и продолжались даже после объявления капитуляции. Рэм, сын сквозного героя шестикнижия Антона Клобукова, попадает сюда сразу после десятилетки и ускоренных командных пехотных курсов, лейтенантом с шансами уцелеть стремящимися к нулю.

В книге болезненно точно схвачено это особое ощущение предчувствия неминуемой гибели: пехота пушечное мясо, а командиру поднимать бойцов в атаку, и значит, вставать под пули - в соединении с надеждой и вопреки всему верой, с мальчишеской жаждой жить, любить, с естественной для нормального человека потребностью сохранить себя в чистоте. Параллельно разворачивается история Тани Ленской, девушки, папа которой поляк, а мама еврейка из России, ее нисхождение по кругам ада: ожидание беды, время стыда, время страха, черный омут, оттолкнувшись от дна которого продолжила жить при эстернате.

Если вы знакомы с первой книгой фандоринского цикла "Азазель", то имеете представление о педагогической системе леди Маргарет Эстер. основанной на выявлении у всякого человека его особого таланта и развитии уникальных способностей - системы, апологетом которой последовательно выступает Акунин. В руки Рэма попадают записи на русском языке, которые начинаются как "письма далекому другу" и адресованы Антону Семеновечу Макаренко, чьим однокашником автор был когда-то. Адресат выбран не случайно, потому что эта часть Трактата посвящена педагогике.

Способ, каким добыты деньги на педагогический эксперимент, оставлю без комментариев, ограничусь тем, что с точки зрения меньшего из зол он вполне морален. Не буду комментировать и отношения автора (дневников или все-таки романа?) к Янушу Корчаку, выведенному здесь под именем Сказочника. Суть "Трезориума" ("сокровищницы") в том, чтобы по еврейским документам проникнуть в гетто с достаточным для организации приюта количеством средств. Каковой, устроенный по типу эстернатов, и открыть посреди этого ужаса.

Отвергая концепцию "Гармонично развитой личности" Песталоцци, на воспитании которой базировалась, в частности, советская педагогика, автор предполагает работу с пятилетними детьми, разбитую на семестры. Первый - наблюдаем, тестируем, выявляем способности, которые подразделяют на 5 категорий: Г (Голова), С (Сердце), Т (Тело), К (Креативность) и Н (Неопределившийся). Второй - переход от наблюдения к активной работе и типизация группы Н. Третий - разделение по группам, четыре дня в неделю, через день, ребенок занимается у профильного педагога, вторник. четверг и субботу - у наставников других групп, чтобы исключить ошибки тестирования и вовремя разглядеть склонность к иному типу деятельности, буде таковая проявится, и для общего развития.

Четвертый семестр делит каждую из групп на две подгруппы: Г"олова на теоретиков и практиков, С"ердце на позитивистов и негативистов, Т"ело на атлетов и мастеров, К"реатив на эстетиков и инвенторов (чья творческая активность тяготеет к нехудожественной стороне, изобретатели). Пятый снова делит каждую из подгрупп на две. В категории Г"олова на теоретиков и практиков естественников и гуманитариев; С"ердце на генераторов и эмиттеров; Т"ело подразделяет атлетов на спортсменов и актеров, а мастеров на макро и микро. К"реативисты - на практиков-теоретиков инвенторов, а кунстлеров (художников) -на акционистов и эстетиков. Шестой завершает типизацию и переходит к развитию конкретных знаний, умений и навыков, которые помогут наиболее полно развить заложенное в человеке природой, воспитав из ребенка гения.

В цикле "Семейный альбом" обрамляющая история служит именно, что рамой для трактатной части. И разумеется. ничем хорошим затея педагога-авантюриста в условиях войны не могла бы закончиться. Но вот что удивительно, когда я думаю о возможности воплощения ее, даже в нынешние темные времена отката, то все больше склоняюсь к мысли, что общий уровень прогресса, лишающий работы многих специалистов, которых проще и дешевле заменить машинами, может стать фактором, который заставит огромное количество специалистов направить взгляд в сторону педагогики. Потребность в иной воспитательной и образовательной системах давно есть и это актуально для всех стран, но до сих пор не было базы специалистов и внятного теоретического обоснования.

Но тут гадать бессмысленно. Поживем-увидим.

3,5 звезды, но только из уважения к экспериментам Акунина с жанрами.

И все-таки исторические и историко-приключенческие темы получаются у Акунина лучше. Даже проекты Анатолия Брусникина и Анны Борисовой пошли намного лучше, чем проект "Жанры".
се
Мне лично показалось, что Акунин просто показал, что писать современную фантастику ни о чем (то бишь, где нет явно ни научной фантастики, не героической фэнтезятины, не альтернативки или брутального киберпанка) можно легко, что посредственное произведение может написать каждый, кто хоть немного владеет художественным словом.

Вот и здесь, если сравнивать книгу с аналогичными многочисленными экземплярами рядовых так называемых фантастов, то "Фантастика" вполне неплохо выглядит. Ну, а если сравнивать его с акунинской ретро-стилистикой, то тут полный провал, как будто стоишь на другом берегу реки, и не высоко на утесе, а близко к воде в самом низу.

Короче, мы имеем здесь очередное развлечение автора, к которому надо относиться философски и не судить строго. Читать только развлекаясь и не настраиваясь на что-то серьезное и захватывающее. Реально мне были интересно только последние пятьдесят страниц. Жалко, что развязка пришла в повествовании так поздно. Так что не буду спойлерить, а помолчу.

А ты не хай, сопляк; сначала поучись у него описывать чисто и красиво.
(М. Веллер)

Не учебник и не самоучитель, хотя каждая глава заканчивается заданием, которое можно попробовать выполнить или поразмыслить, а как бы можно выполнить.
Автор в череде наглядных примеров показывает, как и что он умеет писать, попутно поясняя, почему и как у него это получается.
Книга уютная, нескучная и полезная, хотя бы для понимания того, что умелый писатель может одних и тех же людей написать позитивно или негативно по своему желанию, повернуть историю в любую тональность на выбор.
Плох тот беллетрист, который не знает, какой фразой начнет, какой закончит, и позволяет персонажам действовать вопреки авторской воле.
Что происходит с вышеозначенным постулатом, когда беллетрист заканчивается и начинается писатель, вопрос открытый. Акунин сразу, во вступительном слове, разграничивает эти понятия.

Всё прекрасно — и замысел, и сюжет. Но читаю книги Акунина, где нет Фандорина, и думаю: вот бы ещё Фандорина сюда! Помню, что то же самое было и с серией «Жанры» — «Шпионским романом», «Фантастикой», «Квестом», «Детскими книгами».
Первая мысль: может, надо было сначала «Историю Российского государства» акунинскую почитать, проникнуться, настроиться, вдохновиться?
А вторая — дело во мне, а не в авторе. Наверное, я просто переела исторических книг. Этот жанр всегда был одним из любимейших. С каким удовольствием и восторгом с детства поглощались «Петр I» Алексея Толстого и «Чингисхан» Яна, Дюма, Мережковский, Фейхтвангер, Тынянов!
Разбирая домашнюю библиотеку, обнаружила, что она почти наполовину состоит из исторических книг и романов. Впервые посмотрела на нее с такой точки зрения. Как же долго я пробыла в машине времени!
А ведь если с этого ракурса взглянуть на отечественную литературу, то окажется, что русская хрестоматийная классика — тоже сплошь исторические произведения. Навскидку: «Капитанская дочка», «Война и мир», «Тарас Бульба». Нашим великим тоже уютно было в историческом жанре.
Любопытно, что и современным авторам — тоже. Набрела на статью, которая так и называется — «Отступление в историю» (https://rg.ru/2016/10/23/pavel-basinskij-sovremennaia-literatura-bezhit-ot-sovremennosti.html), там критик Павел Басинский делает обзор премиальных романов и удивляется:

Все рукописи, которые предлагают сегодня, написаны на исторические темы. В крайнем случае — начало 90-х годов ХХ века. Словно сейчас мы не живем.

И называет «Крепость» Петра Алешковского, «Авиатора» Евгения Водолазкина, «Автохтонов» Марии Галкиной, «Ненастье» Алексея Иванова, «Лестницу Якова» Людмилы Улицкой, «Зимнюю дорогу» Леонида Юзефовича. Это бывший шорт-лист только одной, но главной литературной премии «Большая книга». А есть другие премии, там то же самое.

Может, тут работает безошибочный общественный и национальный инстинкт?

О ретромании, или одержимости прошлым, встретились еще размышления Кирилла Кобрина и Марка Липовецкого («Страх настоящего», http://www.colta.ru/articles/literature/15386). Что-то стали попадаться материалы на эту тему.
Не знаю, как насчет инстинкта. Очевидно только, что в прошедшем и, как правило, мифологизированном времени уютно и читателям, и писателям — а в настоящем, стало быть, неуютно. Должно быть, прошлое одновременно и пластично — его можно додумывать и лепить интересные модельки, и устойчиво — элемент непредсказуемости и ненадежности уже исчез, а система координат оформилась. А текущий момент как раз непредсказуем, ненадежен, трудноопределим.
Вот только пока мы в прошлом (читаем/пишем исторические романы) или в будущем (читаем/пишем фантастику, утопии, антиутопии), в настоящем, получается, никого нет. Но это не беда — еще немного, и наши дни тоже окутаются флером романтики, и о них тоже напишут исторические романы.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет;
И снова скальд чужую песню сложит
И, как свою, ее произнесет.

Всё прекрасно — и замысел, и сюжет. Но читаю книги Акунина, где нет Фандорина, и думаю: вот бы ещё Фандорина сюда! Помню, что то же самое было и с серией «Жанры» — «Шпионским романом», «Фантастикой», «Квестом», «Детскими книгами».
Первая мысль: может, надо было сначала «Историю Российского государства» акунинскую почитать, проникнуться, настроиться, вдохновиться?
А вторая — дело во мне, а не в авторе. Наверное, я просто переела исторических книг. Этот жанр всегда был одним из любимейших. С каким удовольствием и восторгом с детства поглощались «Петр I» Алексея Толстого и «Чингисхан» Яна, Дюма, Мережковский, Фейхтвангер, Тынянов!
Разбирая домашнюю библиотеку, обнаружила, что она почти наполовину состоит из исторических книг и романов. Впервые посмотрела на нее с такой точки зрения. Как же долго я пробыла в машине времени!
А ведь если с этого ракурса взглянуть на отечественную литературу, то окажется, что русская хрестоматийная классика — тоже сплошь исторические произведения. Навскидку: «Капитанская дочка», «Война и мир», «Тарас Бульба». Нашим великим тоже уютно было в историческом жанре.
Любопытно, что и современным авторам — тоже. Набрела на статью, которая так и называется — «Отступление в историю» (https://rg.ru/2016/10/23/pavel-basinskij-sovremennaia-literatura-bezhit-ot-sovremennosti.html), там критик Павел Басинский делает обзор премиальных романов и удивляется:

Все рукописи, которые предлагают сегодня, написаны на исторические темы. В крайнем случае — начало 90-х годов ХХ века. Словно сейчас мы не живем.

И называет «Крепость» Петра Алешковского, «Авиатора» Евгения Водолазкина, «Автохтонов» Марии Галкиной, «Ненастье» Алексея Иванова, «Лестницу Якова» Людмилы Улицкой, «Зимнюю дорогу» Леонида Юзефовича. Это бывший шорт-лист только одной, но главной литературной премии «Большая книга». А есть другие премии, там то же самое.

Может, тут работает безошибочный общественный и национальный инстинкт?

О ретромании, или одержимости прошлым, встретились еще размышления Кирилла Кобрина и Марка Липовецкого («Страх настоящего», http://www.colta.ru/articles/literature/15386). Что-то стали попадаться материалы на эту тему.
Не знаю, как насчет инстинкта. Очевидно только, что в прошедшем и, как правило, мифологизированном времени уютно и читателям, и писателям — а в настоящем, стало быть, неуютно. Должно быть, прошлое одновременно и пластично — его можно додумывать и лепить интересные модельки, и устойчиво — элемент непредсказуемости и ненадежности уже исчез, а система координат оформилась. А текущий момент как раз непредсказуем, ненадежен, трудноопределим.
Вот только пока мы в прошлом (читаем/пишем исторические романы) или в будущем (читаем/пишем фантастику, утопии, антиутопии), в настоящем, получается, никого нет. Но это не беда — еще немного, и наши дни тоже окутаются флером романтики, и о них тоже напишут исторические романы.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет;
И снова скальд чужую песню сложит
И, как свою, ее произнесет.

Всё прекрасно — и замысел, и сюжет. Но читаю книги Акунина, где нет Фандорина, и думаю: вот бы ещё Фандорина сюда! Помню, что то же самое было и с серией «Жанры» — «Шпионским романом», «Фантастикой», «Квестом», «Детскими книгами».
Первая мысль: может, надо было сначала «Историю Российского государства» акунинскую почитать, проникнуться, настроиться, вдохновиться?
А вторая — дело во мне, а не в авторе. Наверное, я просто переела исторических книг. Этот жанр всегда был одним из любимейших. С каким удовольствием и восторгом с детства поглощались «Петр I» Алексея Толстого и «Чингисхан» Яна, Дюма, Мережковский, Фейхтвангер, Тынянов!
Разбирая домашнюю библиотеку, обнаружила, что она почти наполовину состоит из исторических книг и романов. Впервые посмотрела на нее с такой точки зрения. Как же долго я пробыла в машине времени!
А ведь если с этого ракурса взглянуть на отечественную литературу, то окажется, что русская хрестоматийная классика — тоже сплошь исторические произведения. Навскидку: «Капитанская дочка», «Война и мир», «Тарас Бульба». Нашим великим тоже уютно было в историческом жанре.
Любопытно, что и современным авторам — тоже. Набрела на статью, которая так и называется — «Отступление в историю» (https://rg.ru/2016/10/23/pavel-basinskij-sovremennaia-literatura-bezhit-ot-sovremennosti.html), там критик Павел Басинский делает обзор премиальных романов и удивляется:

Все рукописи, которые предлагают сегодня, написаны на исторические темы. В крайнем случае — начало 90-х годов ХХ века. Словно сейчас мы не живем.

И называет «Крепость» Петра Алешковского, «Авиатора» Евгения Водолазкина, «Автохтонов» Марии Галкиной, «Ненастье» Алексея Иванова, «Лестницу Якова» Людмилы Улицкой, «Зимнюю дорогу» Леонида Юзефовича. Это бывший шорт-лист только одной, но главной литературной премии «Большая книга». А есть другие премии, там то же самое.

Может, тут работает безошибочный общественный и национальный инстинкт?

О ретромании, или одержимости прошлым, встретились еще размышления Кирилла Кобрина и Марка Липовецкого («Страх настоящего», https://www.colta.ru/articles/literature/15386). Что-то стали попадаться материалы на эту тему.
Не знаю, как насчет инстинкта. Очевидно только, что в прошедшем и, как правило, мифологизированном времени уютно и читателям, и писателям — а в настоящем, стало быть, неуютно. Должно быть, прошлое одновременно и пластично — его можно додумывать и лепить интересные модельки, и устойчиво — элемент непредсказуемости и ненадежности уже исчез, а система координат оформилась. А текущий момент как раз непредсказуем, ненадежен, трудноопределим.
Вот только пока мы в прошлом (читаем/пишем исторические романы) или в будущем (читаем/пишем фантастику, утопии, антиутопии), в настоящем, получается, никого нет. Но это не беда — еще немного, и наши дни тоже окутаются флером романтики, и о них тоже напишут исторические романы.

И не одно сокровище, быть может,
Минуя внуков, к правнукам уйдет;
И снова скальд чужую песню сложит
И, как свою, ее произнесет.

Отзывы писались по отдельноти к каждой истории, а теперь, когда есть цельный сборник, захотелось собрать все в кучу. Сказать мне было что лишь к трём из сказок, но если говорить о работе в целом - это это было написано для консервативных граждан, мол: "глаза откройте, у нас тут уже двадцать первый век, хватит мыслить стериотипно".

ИВАНУШКА ЯСНЫ-ОЧИ

Смотреть комедии? Нет, ведь существует сия сказка! Знаете, бывают такие фильмы, где вроде как жанр ужасов приписывается, но герой там до того дурачок, что ты только сидишь и хохочешь с него и его причуд во время просмотра, ибо своими выкрутасами в разных ситуациях он превращает все в драма-комедию. Так вот - эта сказка как раз о том самом главном герое фильма, который не смотря на очевидную опасность - рвётся вперёд, крестится, кричит, когда натыкается на скелеты, влюбляется в красоток, выдаёт забавные реплики. В некоторых моментах я прям гоготала, серьёзно. Очень динамичная, веселая, по своему современная история.

РЫЦАРЬ ФОН ГРЮНВАЛЬД

История о том, как любовь преодолевает препятствия, а в итоге - побеждает. Мило, наивно, но с неким шармом. Я лично уловила для себя посыл, что вне зависимости от каких-то параметров, которые, казалось бы, заставляют тебя позабыть о некоторых желаниях и мечтах; если ты храбр, а твои цели заставляют тебя не сидеть на месте, а вечно двигаться к ним навстречу, то ты доказываешь в первую очередь себе, что все возможно, и не стоит впадать в отчаянье. Нужно быть, как главный герой - Фон Грюнвальд, ведь своим позитивным настроем и доблестным сердцем он показал своей возлюбленной, что нужно бороться за своё счастье. В конечном итоге же, принцесса совершает первый храбрый поступок, что сказывается на концовке и восприятии всей истории.

ТРИ ФЕИ

Вы не представляете как мне сейчас смешно! Эта сказка меня поразила, серьёзно: подобной концовки ожидать не мог никто, а особенно, когда ничего подобного не ожидаешь! Автору просто низкий поклон! Я, увы, не знаю, какую цель проследовал Акунин, когда написал эту историю: пытался высмеять современность или наоборот - показать, что нет в подобном ничего такого. Не хочу спойлерить, поэтому все так завуалировано. Советую каждому, ибо это потрясающе, я лично, в полнейшем восторге, и теперь твёрдо намерена прочесть всю серию этих сказок на новый лад!

- Ты знаешь, – горестно вздохнула моя подруга, – иногда мне хочется прибить мою мамашу.
- Знаю, – не стала скрывать я. – Иногда мне самой хочется её прибить – уж больно мерзкий у старушки характер. Больше того, я уверена, все твои родственники к нам бы присоединились.
- Точно. Менты бы голову себе сломали, кто виноват.
- Ага, как в детективе. У всех есть мотив и возможность. Много ли старухе надо?
Люди редко признаются в своих агрессивных намерениях. Оно и понятно: каждый боится, что его сочтут маньяком, не будут с ним общаться, а будут при встрече переходить на другую сторону. Некоторые вообще всю жизнь думают, что они мягкие и пушистые, не желая замечать, что походя разрушают чужие жизни, мучают ближних и творят всяческие гадости. Куда деваться – своя рубашка ближе к телу, бревно в своём глазу не так заметно, как сучок в чужом, и все мы склонны оправдывать себя, а не других.
Между тем, многочисленные психологические исследования подтверждают то, что мы и сами знаем в глубине души: в определенных условиях убийство может совершить каждый. И только страх наказания (а заодно желание выглядеть хорошим в собственных глазах) удерживает людей от радикальных действий.
Борис Акунин ставит забавный литературный эксперимент: проследить, какие причины могут толкнуть человека на убийство. О, ужас – да самые разные. Страх за жизнь другого человека, зависть, уязвлённое самолюбие, обида, месть, даже... любовь к животным. И каждый из героев пьесы считает, что он прав. Никому не жаль бедного убитого Константина. Пока читаешь, забавляешься вместе с автором, а если подумать – страшно.