Неулыбчивое, покрытое морщинами, её лицо напоминает печёное яблоко. Азиатские черты, но у меня нет сил ломать голову, кто она. Угрюмо указывает мне на одежду, и я отключаю свою учтивость.

Похоже, в этом странном месте это никому не нужно. Вспоминаю непроходимый лес за окном, и рука сама тянется к привычным джинсам. Новые, с биркой. RobertoCavalli? Представляю, как бы офигела Робин, когда увидела все эти сокровища!

Робин.

Память снова моргает неровной лампочкой, когда у меня в голове всплывают обрывки прошлого вечера. Хохот подруги, алое мясо на вилке. Распахнутый в крике рот, испуганные, полные ужаса глаза… А впрочем, это всё, наверняка, ложные воспоминания. У Робин всё наверняка просто отлично, и сейчас она развлекается со своим новым русским на его роскошной яхте, я даже не сомневаюсь.

А значит, моё исчезновение обнаружат не раньше понедельника, когда я не явлюсь на работу. Но и тогда вряд ли кто-то будет поднимать тревогу: ну мало ли, бывает. Потом возьму отгул задним числом, тем более у меня их накопилось на целый месяц за три года работы.

– Какое сегодня число? – спрашиваю я у странной женщины, и она лишь угрюмо молчит в ответ. – Число? – ещё раз на всякий случай переспрашиваю, но она равнодушно смотрит в окно мимо меня. – Да пошла ты, сука, – тихо ругаюсь я на английском, вытягивая футболку Moschinoи бюстгалтер LaPerla.

Любимый бренд Скотта. Единственное, что он мне всегда покупает, не жалея денег. LaPerla. Какой-то странный незрелый фетиш. Как будто тинейджером он дрочил на моделей из каталога этого бренда. Но я больше не вижу другого белья, и беру что есть. Быстро, уже не стесняясь, натягиваю всё на себя, прихватываю нежный полувоздушный кардиган, наверняка из настоящего кашемира, и громко произношу, чтобы эта тётка меня поняла:

– Обувь? – и она швыряет мне под ноги пару кроссовок.

Ну конечно же, Armani. Здесь вообще есть хоть что-то простое и не мегабрендовое?

Я уже не удивляюсь, что всё моего размера: у психов свои причуды.

– Айда, – так же отрывисто командует мне тётка, направляясь к двери, и я послушно следую за ней, судорожно соображая, как мне лучше сбежать.

Судя по высоте, это трёхэтажный или четырёхэтажный особняк, не ниже. Окна исключены, поэтому я стараюсь запоминать наш путь. И судя по тому, что мы выходим и спускаемся по бесконечной винтовой лестнице, я на самом деле сейчас находилась в башне. Наверняка в одной из башен. Видимо, это какой-то канадский деревянный замок. Мы спускаемся всё дальше и ниже, и мои новые кроссовки скользят по деревянным крепким ступенькам.

Вот наконец-то мы выходим из винтовой лестницы в боковую дверь, и у меня дух захватывает от волшебного убранства: весь куполообразный потолок и стены расписаны красными, золотыми и зелёными птицами, клюющими ягоды и райские цветы на ветвях. Свод по всему периметру зала поддерживают резные деревянные столбы, тоже искусно расписанные: да я словно попала в диснеевскую сказку. Про царевну Анастасию. А этот Саша Борисов мало того, что психопат, так он ещё и инфантильный эксцентрик. Не знаю, что мне даёт это знание, и я следую дальше за тёткой в сером мешковатом костюме. Который, правда, наверняка от Prada.

За этим великолепным царственным залом идёт не менее великолепный бесконечный коридор, стены которого сплошь увешены картинами в тяжёлых потускневших рамах, и мне одного беглого взгляда хватает понять, что всё это – копии фламандских мастеров, на которых я так люблю смотреть в Чикагском институте искусств (ChicagoArtInstitute– Чикагский художественный институт, основанный в 1879 году, является одним из старейших и крупнейших художественных музеев в США – здесь и далее примечание автора). Только здесь они потускневшие и не такие яркие, как в музее. И ещё мне кажется, что здесь их просто намного, намного больше. Жалкие подделки, – только и усмехаюсь я про себя.

Мы с моей молчаливой провожатой наконец-то выныриваем из этого царского великолепия и оказываемся в обычном просторном помещении в скандинавском стиле: светлое дерево, окна, и много света. Ничего лишнего.

В огромном панорамном окне во всю стену я снова вижу парковку, которую заприметила из своей башни, и по-прежнему не вижу никого из людей. Но дом такой большой, в нём можно запросто раствориться. Или, я представляю, что вся челядь сейчас сидит в каком-нибудь подвале у очага с огромным котлом над ним, в котором булькает медвежья кровь.

Это место зачарованное. Ненормальное. Настоящий замок сумасшедшего князя. Графа Морлока. Я иду по мягким коврам, в которых тонут мои шаги, и персидские древние узоры расцветают под моими ногами.

Женщина подходит к какой-то двери и только собирается открыть её, как она сама распахивается нам навстречу, почти сшибая с ног, и на нас чуть ли не падает высокая стройная девушка. Похожая на Наталью Водянову и Ирину Шейк одновременно. Окидывает меня надменным взглядом, закрыв ладонью половину лица, и я вижу, как в её миндалевидном глазу сверкает слеза.

– Лола! – доносится мужской голос из комнаты, но она, тряхнув густой гривой волос, идёт прочь, и я замечаю, как из-под её тонких пальцев расплывается огромный синяк. И теперь я отчётливо вижу, когда она поворачивается ко мне другой стороной, что лицо её – сплошное месиво гематомы, с распухшей губой и свёрнутым набок носом. У неё не получается скрыть от меня это за своей узкой длинной ладонью, но она заходит в соседнюю комнату, и моя провожатая настойчиво подталкивает меня в спину:

– Сюда.

Что они сделали с этой девушкой? У меня холодеет низ живота, когда я делаю шаг вперёд и оказываюсь в просторной светлой комнате. И вид гинекологического кресла в углу не оставляет простора для воображения. Это тот самый врач. И его кабинет. И здесь свершилось что-то ужасное. Её пытали?

– Добрый день, – произносит с этим восточноевропейским акцентом мужчина, и дверь захлопывается за моей спиной.

– Добрый день, – отвечаю я ему на русском. Хочу проверить, поймёт ли он меня.

– Отлично, ты знаешь язык, – встаёт он из-за стола и подходит ко мне.

– Моя бабуля… – лепечу я, и мой взгляд выцепляет брошенные на cтоле ключи. С брелком Chevrolet.

– Давай посмотрим, – осторожно берёт он моё нижнее веко и оттягивает вниз. – Склеры чистые. Белые… Небольшое покраснение в рамках нормы, – бормочет он больше для себя. – Высуни язык, – и я послушно открываю рот, и он с любопытством рассматривает его. – Всё просто чудесно, Дженнифер, – снова переходит он на английский, сжимая мои плечи обеими руками. – Я очень хорошо рассчитал дозу, так что просто лёгкая амнезия и небольшая тошнота. Голова болит? – деловито интересуется он. – Дать обезболивающее?

– Спасибо, Саша Борисов уже дал мне. Водки, – послушно отвечаю я, судорожно размышляя, как же провернуть только что возникший у меня в голове план.

– Ах да, он всё лечит водкой, – ухмыляется мужчина. – Но если тебе помогло, то значит, это работает. Ты можешь идти, – отворачивается он от меня, направляясь к столу, но я ещё не готова.

– Подождите. У меня всё болит там. Странные ощущения, – смотрю я в его глаза, и седые брови подскакивают вверх.

– Где именно? – с интересом переспрашивает врач.

– Во влагалище, – бухаю я.

Надеюсь, это сработает.

Помедлив секунду, он отвечает:

– Хорошо. Ложись, я посмотрю, – указывает на кушетку, но у меня совсем другой план.

Я укладываюсь на спину, и седовласый мужчина склоняется надо мной.

– Прости, я забыл представиться, – вдруг словно вспоминает он, и его крупное грубое лицо озаряется тёплой улыбкой. – Артём Львович, но у вас, в Америке, кажется, принято обращаться просто по имени? Тогда Артём, – аккуратно отодвигает он вверх край моей футболки. – Приспусти джинсы вниз, пожалуйста, – мягко просит он и начинает бережно ощупывать мой живот, нажимая в разных местах.

Похоже, этот дурак не понимает, что я от него хочу.

– Доктор, вы хотите обследовать моё влагалище, не снимая с меня трусиков? – переспрашиваю я. Надеюсь, до него всё-таки дойдёт.

– Я должен убедиться, что это не аппендицит или перитонит. Ты же не беременна? – внимательно смотрит в мои глаза.

– Надеюсь, что нет, – прыскаю я, хотя, возможно, нужно было соврать, и тогда бы у меня были какие-то козыри на руках.

Самое сложное в этой игре с сумасшедшими: я не знаю, что им от меня нужно, и какого ответа они от меня ждут. Полное отсутствие логики.

– Ай! Больно! – громко вскрикиваю я, всхлипывая, и даже усилием воли пытаюсь выдавить из себя слёзы. – Артём Львович, у меня там всё словно ножом режет! – умоляюще смотрю я на него, прижимая ладони к низу живота.

– Ну хорошо, давай посмотрим тебя в кресле, – замечаю, как он начинает нервничать, как хмурится его переносица.

Саша Борисов ведь сам мне сказал, что я здесь под полной его защитой, и любой, кто дотронется до меня – труп. Хочу проверить его слова.

– Скажи мне, когда будешь готова, – целомудренно отходит он к своему столу, поворачиваясь ко мне спиной, и я, немного подумав, сбрасываю с себя джинсы, а затем и футболку.

Оставляю только лифчик и запрыгиваю в кресло, которые всегда недолюбливала. Приспускаю бретельку бюстье и зову:

– Артём. Я готова.

Вот он подходит ко мне, я не спускаю с него напряжённого взгляда.

– Ну что же, посмотрим, что там с тобой, – наклоняется он между моих ног, вставляет в меня палец в резиновой перчатке и начинает ощупывать мой живот: – Скажи, так больно?

– Да, – всхлипываю я.

Набираюсь сил. Со всей силы резко царапаю себя обломком ногтя по щеке, чувствую, как кожа начинает гореть, сочиться кровью, и мои лёгкие взрываются диким истошным криком:

– Помогите! Кто-нибудь! Спасите! – ору я так громко, что мне кажется, сейчас повылетают стёкла из окон.

Бедный придурок сначала застывает в недоумении. Он ошарашен, но я хватаю его руку, не отпуская, продолжая истошно кричать, и вижу изумление в его глазах.

Ору, что есть силы, до хрипа в горле, и от того, что я боюсь, что всё это может не сработать, настоящие, самые неподдельные слёзы уже льются у меня из глаз, смешиваясь с тёплой кровью.

– Что с тобой? Успокойся, – склоняется надо мной мой доктор, и в эту секунду я слышу топот шагов за стеной и хлопанье двери, и я наконец-то расцепляю пальцы, отпускаю руку доктора, который так и продолжает стоять рядом со мной, как дурак.

– Что, на хрен, тут происходит?! – слышу я Сашин недовольный голос и дрожа всем своим телом, со съехавшим на одно плечо и обнажившим грудь бюстгалтером, пытаюсь подняться из кресла, рядом с которым сейчас стоит ошарашенный Артём Львович.

– Он хотел меня изнасиловать… – вскакиваю я на пол и подхожу к Саше, и плачу, плачу, плачу. Мне даже не надо играть и притворяться, мне ведь на самом деле страшно.

Страшно, что у меня ничего не выйдет.

– Послушай, Саша, – начинает доктор, и тут я просто делаю единственное, что приходит в голову: обхватываю шею моего похитителя обеими руками, прижимаюсь к нему всем своим обнажённым трясущимся в истерике телом, и горько всхлипываю ему на ухо:

– Пожалуйста, спаси меня… Он сначала велел мне лечь на кресло, заставил полностью раздеться, а потом расстегнул свои штаны и… И потом… – и мои дальнейшие объяснения тонут в потоках слёз, в которых я готова утопить этого Сашу Борисова, лишь бы он проглотил наживку. – Ты сказал, что меня никто не тронет… Пожалуйста… – крепко держу я его в своих цепких объятиях, как испуганный на смерть ребёнок, и боюсь отпустить руки.

Я чувствую, как его ладони вдруг обхватывают меня, легко проводят вдоль спины, спускаются на бёдра и с лёгким нажимом ставят меня на пол.

Он заглядывает мне в глаза и произносит:

– Дженнифер, послушай. Я со всем разберусь. Хорошо? Ты мне веришь? – и я послушно киваю в ответ, всё ещё продолжая горько всхлипывать.

Представляю, какой у меня сейчас видок: заплаканное расцарапанное лицо, полные неподдельного ужаса глаза, я вообще-то, отлично играла в школьном театре. «Трамвай “Желание”». Всегда мечтала и дальше продолжить свою актёрскую карьеру, но мама всегда настаивала на стабильной и прочной карьере. Как, например, менеджер по коммуникациям. Возможно, мама была неправа, как знать.

– Да. Я тебе верю, – совершенно спокойно, глядя в его глаза, отвечаю я. Делаю шаг назад. – Мне надо одеться, – собираю свои вещи и натягиваю их на себя, встав спиной к столу.

– Послушай, Саша, ты же понимаешь… – начинает Артём Львович, и я незаметно пячусь к двери.

– Мне нужно подышать… – сбивчиво лепечу я, выныривая спиной в проход, убедившись, что сейчас Саша за мной не следит.

Оглядываюсь по сторонам. Пока пусто. Или мне так просто кажется. Но у меня нет времени и желания проверять.

Буквально в два прыжка долетаю до двери и толкаю её. Открыто.

Выбегаю на двор, нажимаю на кнопку на зажатом в кулаке брелке, и ChevroletTahoeприветливо моргает мне в ответ.

Это мой единственный шанс, и я несусь сквозь хлопья снега к машине, запрыгиваю в неё и завожу мотор. Сердце стучит в ушах бешеным барабанным ритмом. Потные ладони скользят по коже руля. Включая заднюю передачу и со всех сил жму на газ.

Вижу в окно заднего вида, как стремительно ко мне приближается шершавый ствол, ударяю по тормозам, и машина покачивается, встряхнув старую сосну, с которой алым шумным облаком взлетают неведомые райские птицы.

Так, глубокий вдох. Вижу, как открывается входная дверь, но я уже мчу на всей скорости прочь от дома, к виднеющимся вдалеке воротам. Судорожно перебираю все кнопки на связке ключей, готовясь к неизбежному столкновению, но вдруг ворота всё-таки разъезжаются в стороны, и я уношусь прочь из этого страшного места.

Домой. В Чикаго.