Пролог

Голова раскалывается с похмелья. Как будто в мою черепную коробку насыпали битого стекла, и теперь острые осколки вонзаются в мой мозг при каждом движении мысли. При каждой попытке подумать. Вспомнить.

Я даже не могу разлепить веки: мне кажется, что как только я открою глаза, солнце мгновенно выжжет их серной кислотой. Пытаюсь пошевелить хотя бы рукой. Понять, есть ли у меня вообще конечности. Такое ощущение, что я сейчас парю в полной невесомости. Бестелесная. Безымянная. Разбитая и скомканная. О боже, что было в этом сраном коктейле?! Отлично. Коктейль. И я морщусь об одном только воспоминании о его вкусе, который, как мне кажется, моё тело впитало в себя, как губка.

BlackRussian. Чёрный русский. Облизываю пересохшие губы, на которых ещё остался кофейный вкус, и мне кажется, что невесомые молекулы мгновенно проникают в мою кровь, взрываются в ней нанобомбочками. Как ни странно, это придаёт мне сил, я наконец-то шевелю пальцами.

Чувствую под подушечками какую-то нежную шелковистость, пока вдруг не понимаю, что глажу мягкую шерсть. Пытаюсь сконцентрироваться. Скотт что, прикупил себе звериную шкуру? И я вообще у него? Не помню, с кем я вчера ушла. Да я вообще ни хрена не помню!

Веки всё ещё залиты свинцом, и я определяю окружающий мир на ощупь. По запахам. Я утопаю в чём-то пушистом и обволакивающим всё моё тело, и я до сих пор не могу понять, голая я или нет. Хотя, если я у своего бойфренда, то наверняка первое. Но мне не холодно, хотя кондёры в пентхаусе Скотта обычно сифонят на полную мощность. Но, видимо, не сегодня.

Делаю ещё одну попытку открыть веки, но снова неудачно. И этот запах… Запах струганого дерева, дымных шкур, совсем едва уловимый, но от него у меня отчего-то тоскливо сжимается что-то в груди. Как будто когда-то давным-давно я жила этим запахом, дышала, он въелся в мою кожу, в моё сердце. А потом я утратила его навсегда.

Я лежу в надежде, что сейчас услышу какую-нибудь очередную шуточку Скотта, что он придёт и принесёт мне таблетку. И воду. Моё горло набито колючей проволокой, и ещё минута, и оно всё потрескается, как древняя пустыня.

Проклятый «Чёрный русский»! Кто вообще пьёт это дерьмо в наши дни?! Как я могла вообще выпить какую-то незнакомую дрянь! Я же вообще не пью коктейли!

И тут вдруг что-то влажное, тёплое, липкое касается моей ладони. Я вздрагиваю. Слышу странный звук, похожий на хриплое мяуканье. Словно скулит фантастическая собака. И снова это прикосновение к моей ладони, оставляющее горячий влажный след. Я вся сжимаюсь и наконец-то открываю глаза. Свет остриём вонзается в мой мозг, наполняет слезами, и я не сразу вижу странного зверя, который стоит рядом со мной.

Лижет мою руку своим шершавым, как наждак, языком. Это пума, мать её! И теперь я лежу, парализованная страхом, боясь пошевелиться. Откуда в апартаментах Скотта в центре Чикаго пума?! Он что, совсем рехнулся?! И теперь я понимаю, что этот странный звериный запах исходит от её шерсти. Гигантская кошка останавливается, внимательно смотрит мне в глаза и снова издаёт своё жуткое мяуканье.

Я уже не думаю о дикой боли. Адреналин наполнил мои вены, и теперь я затаилась: прячься или беги. А пума утыкается мне своим кожаным влажным носом в бедро, втягивает воздух, лижет голую кожу, и я покрываюсь холодным потом. Она же должна когда-то уйти? Не может же она обнюхивать меня вечно?!

Но она вдруг теряет ко мне интерес, оборачивается назад и уходит. И я слышу незнакомый мужской голос со странным акцентом:

– Ну что, очнулась, принцесса? – я нахожу в себе силы повернуть голову.

Предрассветный сумрак вокруг обретает очертания комнаты, и из него выступает вперёд фигура.

Какой-то мужчина. Высокий, насколько я могу судить. Мускулистый, стройный. Он уверенно шагает ко мне и рядом с ним бежит его ручная пума.

– Это Аяна. Не бойся. Она ручная. Хотела познакомиться с тобой, – объясняет он мне, указывая на своего питомца, как будто это вообще хоть что-то мне объясняет.

Нависает надо мной, и я машинально отмечаю, что он одет в мягкие спортивные штаны в клетку и белую футболку с короткими рукавами, из-под которых, как змеи, расползаются причудливые узоры.

Его лицо приближается, склоняется надо мной, и я вижу внимательные тёмно-серые глаза, с любопытством, деловито, осматривающие меня. Крупный нос и модная трёхдневная щетина. Тёмно-русые волосы, небрежно растрёпаны, но я точно знаю, что такого эффекта можно добиться только в дорогом барбершопе. Красиво очерченные губы кривятся в довольной ухмылке, словно он увидел то, чего и ожидал. Или точнее, даже больше, чем ожидал:

– Не думал, что ты будешь красивой, – и его пальцы бесцеремонно берут меня за подбородок, поворачивают мою безвольную голову в разные стороны, вертят её, словно он пытается рассмотреть форму моего черепа. – При других обстоятельствах мы бы смогли очень хорошо на тебе заработать, – подмигивает он мне, и у меня наконец-то хватает сил выдавить из себя:

– Да кто ты, мать твою, такой?! Где Скотт?!

– Скотт? – с совершенно неподдельным недоумением морщит он свой лоб, словно пытаясь припомнить что-то. – А, точно, тот американский ушлёпок, с которым ты трахаешься? – вдруг озаряется его красивое лицо догадкой. – Да, собственно, мне насрать, где он.

И тут я наконец-то нахожу в себе силы сесть на кровати. Или на чём я вообще сейчас лежала. И я снова чувствую горячее дыхание пумы на моём бедре.

– Успокойся, Женя. Всё будет нормально. Если ты меня будешь слушаться, ясно? – вдруг в его голосе звучат стальные ноты, и я снова вижу эти серые ледяные глаза, которые внимательно рассматривают меня.

– Я не Женя. Это недоразумение, – догадка пронзает мой мозг. Ну конечно. Меня с кем-то перепутали, и сейчас всё разрешится! – Я Дженнифер Томпсон.

– Нет, детка. Ты Евгения Суворова. По-русски Женя. Так ведь тебя звала твоя бабушка в детстве, правда?

Я в страхе оглядываюсь по сторонам: какое странное помещение. Будто сложенное из огромных стволов деревьев. Кажется, индейцы так раньше строили? Мой взгляд падает за окно, где, я не верю своим глазам, мягко кружит снег. В апреле. Я что, в Канаде?! Страшное осознание приходит ко мне.

Или нет. Ещё хуже.

– Я на Аляске? – смотрю я на этого странного мужчину, который вдруг словно взрывается хохотом от моего вопроса, и его странная гигантская кошка недовольно утробно вторит ему.

– Нет, блядь, Женя! В Сибири, детка! В Сибири!

Теперь я понимаю. Он безумен. Я в плену у какого-то сумасшедшего, который отчего-то уверен, что мы в Сибири. Это просто невозможно.

Потому что всего лишь прошлым вечером я ещё была в Чикаго. В своём родном городе.

На этом бое без правил в подпольном клубе, мать его!

И только сейчас я понимаю, что я в одних трусиках. Где моя одежда?! Я что, в лапах маньяка? Который тайком вывез меня в Канаду? Это возможно. Граница совсем рядом…

– Ах да, твоя одежда, – и взгляд мужчины скользит по моей голой коже…

Огромная пума довольно урчит, и я наконец-то замечаю, какие странные у неё уши. С кисточками на концах. Я же видела уже таких в зоопарке.

Это не пума. Это рысь.

1

Чикаго, три дня назад

– Тебе надо сходить со мной хоть на один бой, – в очередной раз предлагает мне Скотт, нагибаясь над чёрной мраморной столешницей и громко втягивая одной ноздрёй полоску белого инея.

– Я подумаю, – снова вру я ему, потому что совершенно не хочу смотреть, как огромные мускулистые мужики ломают друг другу хрящи и кости.

И вообще, откуда у мужчин такая тяга смотреть на других мужчин? Никогда не понимала этого.

Я лежу на огромной, как, впрочем, и всё в апартаментах моего парня, кровати, и с тоской рассматриваю рисунок лунохода на его футболке. Он замирает, зажмурив глаза и зажав пальцем одну ноздрю, пока эта сраная дурь не ударит ему в мозг. Я это точно могу понять по его алому члену, торчащему из-под толстовки: вот он мгновенно твердеет, наливается и выскакивает из его паха, плавно пружиня на весу.

Что это вообще за идиотская привычка разгуливать по дому в одной футболке без трусов?! Он что, думает, что это так сексуально? Что я вообще делаю здесь, – в очередной раз задаюсь я вопросом, когда Скотт направляется к кровати, хватает меня за лодыжку и притягивает к себе:

– Подумай, малыш… – и его пальцы уже отодвигают край моих трусиков, зарываются в мою плоть, начинают неумело и слишком жёстко теребить её, и я морщусь от лёгкой боли.

Но он принимает это за возбуждение, как и всегда, и вот он уже наваливается на меня сверху, резко входит, и его мокрые губы утыкаются в мою шею, едва скользнув по скуле. Я не чувствую ни особого возбуждения, ни дискомфорта. Просто принимаю это как данность: стандартный рутинный секс с моим бойфрендом по средам, так ведь это называется?

Всё расписано по минутам: сейчас он остановится, потом начнёт двигаться медленнее и более плавно, чтобы растянуть кайф, и моё тело наконец-то начнёт отзываться, теплея и наполняясь заветной влагой. Я смотрю на крутящиеся над нами лопасти вентилятора под потолком и прикрываю глаза, представляя, что я сейчас на борту гудящего самолёта.

Концентрируюсь на ощущениях. Надо всё-таки отдать Скотту должное: даже без предварительных ласк и прелюдий он технично и методично довольно быстро доводит меня до оргазма. Я кончаю первой, пока его член всё ещё раскачивается во мне, как неутомимый челнок. Да, это немного меня в нём напрягает: я уже получила своё, а он продолжает плыть надо мной с отрешённым видом, стиснув челюсти, громко постанывая, и луноход на футболке всё ещё маячит перед моими глазами.

– Да, да, детка, – повизгивает он, уже приближаясь к финалу, и я помогаю ему, вцепившись в его ягодицы и лаская подушечкой пальца его анус. Этого хватает, чтобы он мгновенно разрядился, бормоча: – Fuck… – обрушиваясь на меня всем весом своего тела. – Люблю тебя, Дженни, – смотрит он в глаза, ласково проводит ладонью по моей щеке.

И это мгновение нежности, которое он дарит мне после каждой близости, снова ломает меня. Ломает мою хрупкую решимость порвать с ним. Начать всё заново. Потому что я понимаю, что отношения – это работа. А Скотт – самый лучший из всех моих немногочисленных парней, с которыми я когда-либо встречалась.

– Я тоже, – улыбаюсь я ему в ответ, и вижу, как теплеет его лицо.

Ведь это и есть любовь? Быть вдвоём, проводить время. Строить планы, в конце концов. Хотя, если честно, я не до конца уверена в планах Скотта. Впрочем, как и в своих.

Он прикусывает снова моё плечо, и тянется куда-то под подушку. Шарит под ней, вытягивая бархатную алую коробочку, и у меня всё внутри обрывается, когда я понимаю, что это может быть. Тот самый момент? Но почему не в каком-нибудь дорогом ресторане? Или как это обычно делается. И я сейчас должна буду что-то ответить? Сейчас, когда я вообще ни к чему не готова?

Я смотрю на эту коробочку, словно мне сейчас протягивают гранату, и Скотт хрипло шепчет:

– Это тебе, детка. Открой.

Трясущимися руками я открываю её, готовая к самому страшному в моей жизни, и тут же выдыхаю от радости. И облегчения.

– О боже, как красиво, Скотт! Что это? – хотя и сама отлично вижу, что это всего лишь пара серёжек, а не кольцо.

Слава Богу!

А ещё это первый подарок, который я получила от своего парня за два года. Если, конечно же, не считать денег на нижнее бельё. Эта его одержимость дорогим бельём… Иногда это меня тоже очень беспокоит, но мы же всего лишь пока встречаемся.

– Я подумал о тебе, когда увидел их, – с довольным видом объясняет мой бойфренд, когда я с восхищением рассматриваю два крошечных бриллианта.

Хотя, по правде говоря, я знаю наверняка, что для него это соврешенно незначительная сумма.

– Спасибо, – уже начинаю примерять я гвоздики перед ним, раздумывая, чтобы это значило, как вдруг на компьютере на столе начинают моргать окошки мессенджеров.

– О, мои сотрудники проснулись, – с довольным видом вскакивает мой парень, и всё так же, в одной футболке и с полуторчащим из-под неё членом, плюхается в кресло перед монитором.

Я слышу, как он начинает недовольно выговаривать своим разработчику, то ли из России, то из Украины по поводу очередного проекта, а они оправдываются в ответ, смешно коверкая американские слова.

– Прости, Скотт, мне нужно ещё буквально два часа. У нас снова воздушная тревога. Вчера отключали электричество… – именно так в голливудских фильмах изображают восточноевропейский акцент с этим раскатистым «р».

– Да мне насрать, Андрей! – визжит в камеру мой бойфренд. – Я тебе плачу достаточно, чтобы ты мог поднять свою жопу и засесть в бомбоубежище, – высказывает он невидимому для меня программисту, и я могу видеть, как под столом снова напрягся его член.

Его что, это возбуждает?! Не могу поверить в это, и я поспешно натягиваю на себя джинсы и толстовку. Хочу поскорее уйти, чтобы не видеть, как Скотт орёт на беззащитных подчинённых, которые полностью от него зависят.

– У меня был дедлайн, и ты его срываешь! Ты знаешь, сколько, мать твою, я теряю на этом проекте из-за тебя?! Сколько сотен тысяч долларов, а?! – я вижу, как на раскрасневшемся от гнева лице Скотта надувается вена.

Мне кажется, она сейчас лопнет. Или его хватит удар.

– Прости, Скотт, я всё исправляю, – чуть ли не рыдает на другом конце планеты взрослый мужчина, а его босс продолжает:

– Да на твоё место уже есть ещё пятьдесят желающих за гораздо меньшие деньги! Я, что ли, мать вашу, виноват, что у вас там дома бомбят?! Я плачу тебе до хрена бабок, а ты меня подставляешь! У тебя полчаса, – вырубает он видеоконференцию и поднимает на меня лицо.

И я уверена, что если бы можно было сидеть перед монитором голым и дрочить, то он бы сейчас залили спермой весь экран.