— Да какая наглость? — совсем не картинно удивилась Катерина Петровна, — законное требование! Убийства, поджоги — он ведь совсем, — и тут она резко ткнула в меня пальцем, — с катушек слетел! Я в своём праве, я требую справедливости, и ты должен, понимаешь, должен мне её предоставить!

— Заявление писать будешь? — прищурился Игумнов.

— А хоть бы и так! — прямо в лицо ему разулыбалась женщина, — право на это у меня есть!

— Чего ты добиваешься? — прямо спросил её Игумнов, — ведь если я начну копать…

— Копай, — легко разрешила ему она, — зла ему мы не делали, а всё остальное домыслы. Есть только агрессия, убийства и поджоги с его, — снова ткнула она в меня пальцем, — его стороны! Елену убил, сердце её на свой дом пустил, это ведь даже доказывать не надо, ты же сам всё видишь!

— Да она первая! — возмутился я, сбитый с толку такой наглостью, слов мне не хватало, да и что тут ещё скажешь?

— Что первая? — ехиднейшим образом поинтересовалась ведьма, — мимо проезжала? Она ведь не знала про тебя, она по делам своим ехала! А он — напал, убил, сердце вырвал, машину её себе в гараж загнал! Совсем совести нет! А ведь у неё дочка малая без матери осталась! Как мне ей в глаза теперь смотреть, что сказать, чем утешить? Тем, что московские ярыги его под свою защиту приняли? Мол, так вам, ведьмам, и надо, убивай вас теперь, кто только не пожелает? Вне закона нас объявить хочешь? По всей стране? А сил хватит ли?

— Машину не отдам, — буркнул я совсем невпопад что-то из недавних домашних заготовок про обиды великие, — что с бою взято, то свято.

— Вот! — снова ткнула она в меня пальцем, — вот! Такие же, как он, таксистов из-за машин убивают, тоже ни о чём же не думают! А потом ещё и на суде веселятся! Но я требую не суда, я требую, чтобы ты сейчас, ярыжка, между мной и ним вставать не смел! И ждать, пока ты что-то там накопаешь, я не буду, мне он нужен сегодня, сейчас! Потому как дело ясное! А если ты всё же встанешь между нами, то это будет означать, что контора ваша баланс больше не блюдёт, что уже не над нами она, что чью-то сторону она приняла! И все сегодня же про то узнают! И все мои сёстры потребуют от вас ответа!

— Да вы совсем тут, на отшибе, — Игумнов был поражён меньше моего, но и ему хватило, удивлён он был донельзя, он не верил тому, что происходит, — нюх потеряли? Ты соображаешь, что и кому говоришь? Меня забыла, в себя поверила? Или грибов поганых с утра навернуть успела? Очнись, Катя!

— Я-то соображаю! — Катерина Петровна уже не оправдывалась перед ним, она нападала, и в своей лютой, холодной злобе она уже не боялась ничего, — и я возьму его сердце сегодня же, сейчас! Возьму по праву! А если ты встанешь между нами…

— Погоди! — перебил её Игумнов на полном ходу и, уже больше не удивляясь, потому что предел был достигнут, присмотревшись к ней, выдохнул, — так ты что, биться со мной собралась, что ли? Катя, ты совсем с ума сошла?

— Я! — начала было она, но всё испортил Никанор, он серой тенью шмыгнул на забор, поближе к остальным ведьмам, потом на крышу сарая, и оттуда уже ловко и метко запустил мелким камушком в грудь моей бывшей жены.

Алину больше никто не придерживал, она стояла на коленях, уронив голову и закрыв спутанными волосами избитое лицо, и весь вид её говорил о том, что она уже не здесь, что она уже не ждёт и не хочет ничего, лишь бы быстрее всё кончилось, но хлёсткий удар камнем добавил боли и сумел вырвать её из смертного забытья, она вскинулась тревожно и пугливо, как забитая, трусливая собака дёргается от ещё одного злобного хозяйского пинка, готовая визжать и прятаться, но Никанор сумел захватить её внимание.

— Покайся, дура! — проверещал он во всё горло, — защиты проси, защиты! У московского гостя проси, он даст, он сможет! В обмен на правду! Без обмана! Про Данилу и про все дела ваши! Отрекись от своих, сейчас самое время! А то ведь смерть лютую примешь, и дня не пройдёт! Ведь не простит тебе никто ничего, и ты сама это знаешь! Давай, дура, не тормози! Ну же!

— Защиты прошу! — Алина сообразила, она всегда быстро соображала, и подхватилась, и глаза её сверкнули жаждой жизни и злобой ко всем вокруг себя, и она сумела прохрипеть, прежде чем к ней кинулись и заткнули рот, — слово и дело! По древнему праву! Защиты! Всё расскажу! Всё!

— Принимаю тебя под свою руку! — Игумнов проревел это так, что даже Амба отпрыгнул, — а кто помешает нам, тот умрёт!

А потом я упал на траву, сбитый с ног волной чужого удара в открытую калитку, закрыть её нужно было, закрыть, и били-то не по мне, били по Игумнову, но мне хватило, а потом он ударил в ответ и я зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки безжалостный свет ослепил меня, и потерял я, где верх и где низ, и бил мне по ушам чей-то озверелый, всю душу вынимающий вой, и вспомнил я, как нужно вести себя при близком ядерном взрыве, то есть улёгся ничком, пятками в ту сторону, головой в другую, и сунул руки под грудь, прижав ладони к лицу, сумев ещё каким-то макаром сгрести под себя Федьку с Тимофеичем да прижав их животом к земле, а вот Никанор с Амбой остались без моей защиты, и оставалось мне только надеяться на их большой жизненный опыт, надеяться и верить, что сумеют они вывернуться и выжить самостоятельно.

Но даже так, лёжа на земле задницей в сторону битвы, ощущал я всем телом два огромных, от земли до неба, яростных столба, один света, другой тьмы, и всю силу их, и только теперь до меня дошло во всей предельной ясности, кто я, и кто они.

А потом нечеловеческий вой зашёлся на одной злобной, вытягивающей всю душу бессильной ноте, и истаяла тьма, и понял я, что свет победил.

Но всё равно, вставать сразу я не стал, выждал ещё секунд пять, для верности и чтобы прийти в себя, чтобы вытряхнуть из головы весь этот ужас и хоть немного очухаться.

И подняться-то я сумел, лишь цепляясь за кресло, потому что здорово меня штормило, но даже так я быстро осмотрелся и с облегчением выдохнул, потому что и Амба, и Никанор, и даже Алина были целы.

Никанор прыгал рядом с Игумновым, он всё ещё был в бою, он тряс кулачками и что-то пронзительно выкрикивал в сторону уцелевших ведьм, Амба рычал в ту же сторону и яростно бил хвостом, а вот моя бывшая сумела проползти на карачках от того места, где она сидела, до нашей ограды и сунула она так же, на карачках, голову и плечи в какие-то кусты да так и застыла, пытаясь хоть немного спрятаться, всё тело её била крупная дрожь и выходить она не спешила.

Зато к нам спешил тот самый мужик, что приехал с Игумновым, он заливисто и зло матерился, даже здесь слышно было, но это он выражался в сторону уцелевших ведьм, что поднимались сейчас с земли и так же, как и я, ничего не соображали.

— Два — ноль! — Игумнов на корточках ковырялся в том, что осталось от Катерины Петровны и ещё от кого-то, — чистая победа! Это мы удачно зашли!

Он поднялся, повернулся ко мне и я увидел в его руках два сердца, и были те сердца не в пример больше и ярче того, что мы пустили на дом.

— Не-не-не! — улыбаясь, сказал он кинувшемуся и что-то зашептавшему ему дядьке, а после показал на меня, — он сам говорил, что с бою взято, то свято! Ты пойми, Никанор, мне не жалко, но московский офис обустраивать тоже надо! А такие трофеи мощные раз в половину века бывают! Да и не по чину вам!

— Да я и не претендую, — ответил я Игумнову, отмахнувшись от яростно уже на меня что-то зашипевшего и недовольного дядьку, — я ведь участие принимал только тем, что выжить пытался.

— И у тебя получилось! — обрадовал он меня, — но теперь ты понял, надеюсь, всю глубину наших… глубин? Понял, что к чему? Понял, что тебе учиться надо, учиться и ещё раз учиться, а не ведьм дразнить?

— Да, — и мне пришлось с готовностью кивнуть, — понял. Понял, что я пока никто по сравнению с вами, что сначала учёба, а потом всё остальное.

— Ну, в крайности не впадай, — посоветовал мне Игумнов благодушным тоном, пряча сердца в поданную ему Федькой чистую, и нашёл же где-то, кастрюльку, — ты у нас далеко не никто, особенно по среднестатистическим меркам. Просто таких как я, больше нет, да и Катя была совсем не из последних, вот и случилось у неё головокружение от успехов.

— Тогда землю! — перебил нас недовольный Никанор, — в посёлке, всю! Нам во владение! И в окрестностях тоже! От большой дороги и до болота в одну сторону! И от Амура до чужих полей в другую! А весь лес тоже наш!

— Да ради бога, — легко пожал плечами Игумнов, — если удержите!

— В смысле, во владение, — не понял я, — это вы что, это вы нам сейчас какую-то бумагу выпишите?

— Да какая бумага, Даниил Николаевич! — разулыбался Игумнов в ответ на моё запоздалое разрешение называть меня просто Данилой, — бумага — это по-новомодному, а у нас по старинке же всё! Я вот сейчас в городе объявлю, что посёлок твой весь, потом Москва это подтвердит, и будет это значить только то, что ты получишь право убить любого незваного гостя в этих границах без последствий для себя, вот и всё! У нас, Данила, в ходу не бумаги, а тот самый, старый смысл слова владение. Я же говорю — если удержите!

— Ну да, — подтвердил Никанор, — без бумаг! А только князь в своём месте — владыко! А ведьмам места не дают!

— Не дают, — согласился с ним Игумнов и, посмотрев на действия своего помощника, что согнал сейчас всех уцелевших ведьм в одну послушную кучку, развёл руками, — а на сегодня, друзья, наверное, уже всё! Извини, Никанор, дела ждут! Ни минуты свободной нет! В городе порядок навести надо, там ведь тоже ребусы, в местном нашем отделении не то, что ни души не оказалось, или там документов с компьютерами, а даже и стулья ведь вынесли, занавески сняли, один ветер по голым стенам гуляет! Очень мне интересно знать, куда и почему они делись, да сумею ли я их догнать. А потом дальше двигать надо, на север, там тоже что-то неладное творится, так что нужно ехать, друзья, нужно ехать.

— Да как же! — возмутился было Никанор, но Игумнов его быстро осёк.

— Что как же? — устало спросил он дядьку, и тот замолчал, — что как же? Ты же сам видишь, сила есть, но ничего больше нет! Всё в твоих руках, друже! Давайте, сидите тут тихо, учитесь, развивайтесь, только сильно не наглейте, а я через год-два к вам приеду, посмотрю, чего удалось добиться, там и видно будет. Ты, Данила, — и он перевёл взгляд на меня, — не обижайся, но для тебя пока это лучший выход. Да и удача какая — самого Никанора в наставниках заиметь! Ты это осознай и сумей этим воспользоваться, вот и будешь молодец!

— Уже, — искренне ответил ему я, — уже осознал. И, на будущее, чем смогу, всегда помогу, вы ведь сегодня даже не жизнь мне спасли, а что-то большее.

— Да! — вспомнил Игумнов что-то, а потом полез в карман пиджака и вытащил оттуда визитку, — про будущее! Если вновь за задницу возьмут, звоните по этому номеру, это мой личный, а мне скинь свой, для порядка.

— Сегодня же, — уверил я его, — сообщением! Просто старый уничтожил, новый ещё не приобрёл.

— Вот и договорились! — улыбнулся мне Игумнов и повернулся к открытым воротам, где уже, переминаясь с ноги на ногу, ждала его, опустив глаза, Алина, — ничего, кстати, друг другу сказать не хотите? На прощанье-то?

— Да нет, — пожал плечами я, — да и что тут скажешь? Тут надо или долго, или никак. Да и неохота что-то, если честно.

— А ты? — спросил он мою бывшую, и та метнула на меня быстрый, непонятный взгляд, но тоже замотала головой, мол, нет у неё для меня слов тоже, — ну, как хотите. Ладно, до свидания всем, берегите друг друга, и всё у вас получится! Я в вас верю!