— Да не что опять! — снова вспыхнула она, вскочив с места, а потом усевшись на уже подальше отодвинутый стул, — не что опять! Вот что ты за моду себе взял, чтоопяткать мне! Тогда, на улице, когда ты меня с обувью порванной поймал, потом у дома своего, когда риэлтор приезжала, не очень оно у тебя приятно выходит, знаешь ли! Я тебе не маленькая девочка, понятно?

— Ну, хорошо, — я не стал улыбаться, хотя и очень хотелось, — тогда в чём дело? Обижает тебя там кто-то, что ли?

— Да не обижает, — и как-то уныло погасла она, — было бы кому. Неприятно просто, вот и всё.

— Колись давай, — заговорщицки подмигнул я ей, — мы же соседи! Помогать должны друг другу, мало ли, как жизнь сложится!

— Да бабуля наша, — решившись на что-то, махнула Алёна рукой, — не успокоится всё никак. Вина её, видите ли, гложет, что квартиру потеряла, что живём мы тут из-за неё, и думает она, что одна я из-за этого, а потому всё мою личную жизнь устроить пытается. И есть у неё подруга, точнее дочь её, сама-то подруга померла не так давно. Но работали они обе, мать и дочь, всю жизнь бухгалтерами в крупном дорожном строительстве, а вот сын дочери этой, то есть уже внук подруги, в прокуратуре транспортной. И муж её, вроде бы, тоже, только в обычной, да и на пенсии он уже. А мы ещё раньше жили рядом, в одном доме, только в подъездах разных, и в школу я с этим Николаем вместе ходила, но классы, слава богу, параллельные были.

— Понятно, хоть и очень запутанно, — кивнул я, — семейный подряд, со всех сторон обезопасились, молодцы. И денег куры не клюют, так ведь? А в чём проблема-то?

— Проблема, — и Алёна кивнула куда-то в окно, — вон, во главе стола сидит, орёт уже чего-то. Коля этот, он ведь с детства был на глисту похожий, и по внешности, и по характеру, и ни одна девчонка в школе с ним не водилась. Нет, сейчас-то есть желающие, деньги не пахнут, но тётя Зина, его мама, её ведь не проведёшь. Там акула ещё та, в кулаке держит сыночку-корзиночку, все отношения его обрубает, вот и приходится Коленьке, я сама слышала как хвалился он во дворе, по целых десять тысяч рублей за час элитной любви платить, а не по две, как все остальные нищеброды. А ещё он, скунс этот, любит людей на эмоции вытаскивать, а потом корочку свою достаёт и милицейский наряд вызывает, очень мне тогда было неприятно.

— М-да, — усмехнулся я, — столько достоинств в одном человеке, разве ж бывает такое? И что?

— И то! — Алёна тоже усмехнулась, — втемяшилось бабушке моей, что из нас с Коленькой хорошая пара выйдет, а тётя Зина её поддержала! А Коленька-то уж обрадовался, напридумывал себе, он ведь ещё в школе слюни на меня пускал, а я внимания не обращала, и тут наконец-то! Свершилось! Вытащит дуру из нищеты, позволит ей понюхать богатой жизни!

— Ого! — присвистнул я, — это у вас такая семья, что ли, вот с такими понятиями? Или вас вот прям настолько нужда ест?

— С ума-то не сходи, — глянула на меня Алёна, — не в прошлом веке живём. На кочерге я их обоих вертела, и Колю этого, и тётю Зину! На порог больше не пущу, а бабушке с утра такую головомойку устрою, что позабудет она про мою личную жизнь, свою начнёт устраивать! Просто не знаю я, что именно сейчас мне с ними делать! Вон, слышишь, орёт во дворе? Нажрался, агрессивный стал, глазки при виде меня уже не то, что масляные, а уже как будто бы соплями смазаны, я ведь просто уйти хотела, к Зое Фёдоровне уйти, переночевать у неё, но ведь из этого Коленьки такое злобное дерьмо полезло, что страшно мне бабушку одну с ними оставлять, да и за дом тоже страшно! Тётя Зина пока его около себя держит, за мной вот сюда, на кухню, не пустила, но ненадолго это, потому что и ей, смотрю, всё это очень нравится! Прямо плющит её от всего этого! Удался, в общем, хоть у кого-то вечер! Но отношения портить вроде бы нельзя, понимаешь, я только сегодня сообразила, на бабушку глядя, что держат они её чем-то, то ли деньгами, то ли долгами, не знаю, но завтра узнаю точно!

— А дядя Митя что? — второго мужика во дворе было вообще почему-то не слышно.

— А! — и Алёна махнула рукой с таким презрением, что я даже забеспокоился за её дядю, обычно после такого презрения людей не замечают, — пообещал он мне помочь, я, говорит, быстро этого Колю в лоскуты напою, до беспамятства, он, мол, в этих делах щенок супротив меня, ты только купи мне литра полтора-два, и дело в шляпе! Ну, я и купила, дура! А он этому Коле налил всего раза три, не больше, остальное сам вылакал! Ну, год же не пил, по своей воле не пил, я уже за человека его считать начала, а тут такое!

— Ладно, — и я встал с места, взяв в руки обе тяжёлые тарелки, — суду всё ясно, пойдём, посидим с вашими гостями, глядишь, и обойдётся всё.

— Да какое ясно, — и Алёна, вздохнув, встала передо мной, передумав меня куда-то приглашать, — излила душу, и легче стало. Сиди тут, правда что, принесу я тебе поесть, потом потихоньку в калитку провожу, и до завтра.

— А что так? — мне почему-то стало по-настоящему обидно, вот прямо очень. — Что изменилось-то? Я вот сейчас просто из вредности туда пойду, понятно тебе? Фигасе, определять она собралась, в какую калитку и когда мне шнырять! Может, подскажешь ещё, с каким видом это делать? Душу она мне изливает, я тебе что, подружка?

— Замолчи! — и Алёна подступила ко мне ещё на шаг, уперев руки в боки и немного запрокинув голову назад, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — И иди домой, Даня! Не надо ничего, нормально всё! Просто, я только сейчас сообразила, что ни к чему хорошему твой приход не приведёт! А я все эти ваши оленьи игрища, все эти ваши битвы за самку, я всё это терпеть не могу! А тут, получается, сама тебя на это спровоцировала, дура! А ты, если ты в это ввяжешься, я тебя больше на порог не пущу, и чёрт с ней, с печкой, так и знай! Пусть и дальше стоит разобранная!

— Не будет ничего, — она стояла прямо передо мной, расправив плечи и слегка расставив ноги, и высокая грудь вперёд, совсем рядом, всего лишь на длину ладони от меня, и сама она раскраснелась, как будто это мы с ней биться собрались, и какая же она сейчас красивая, и я чуть было не закрыл глаза снова, да что ж такое сегодня, — обещаю! Угомоню я дурака этого, не переживай! А если не справлюсь, если он меня бить кинется, то я его пальцем не трону! Упаду на землю и начну визжать во весь голос, как поросёнок недорезанный, очень это со стороны смешно выглядит! Подарю ему победу, похнычу, повосхищаюсь им, а потом напою его быстрее, чем даже дядя Митя у вас накидался! Но это уже самый крайний вариант, не будет этого, потому что это ну прям фантастика!

— Да? — и Алёна устало улыбнулась, отступив от меня на шаг, — а ты хитрый, оказывается!

— И ещё, — тут я демонстративно почесал нос согнутым указательным пальцем, — если я начну вот так скребстись, это будет значить, что придумал я что-то, что есть у меня план, и ты в этом момент меня внимательно выслушай, а потом обязательно сделай то, что я тебе скажу, ладно?

— Хорошо, — с большим сомнением посмотрела она на меня, — но и ты, если я попрошу тебя уйти, сразу же встанешь и уйдёшь, договорились?

— Да! — и я протянул ей руку для рукопожатия, — договорились! Только ты не спеши, дай мне шанс! Не испорть песню, в общем!

— Ладно, — наконец кивнула она и подхватила поднос с картошкой в фольге, — хуже, наверное, уже не будет, так что пойдём, держись за мной следом.

— И отнесись ко мне этак, как бы это сказать, — поискал я слова уже в коридоре, — по-хозяйски, что ли! Пальцем в скамейку ткни, сесть прикажи, а не предложи, ну, чтобы Коля этот ваш этот с места в карьер не раззадорился!

— Поучи меня, — фыркнула она, чуть оборачиваясь, — вами вертеть! Идём уже, а то вон, беспокоятся!

И мы пошли к беседке, она первая, деловито держа в руках поднос с картошкой, а я следом, немного сгорбившись и неуверенно оглядываясь.

— Вон туда ставь, — сухо приказала она мне уже около стола, — и вот сюда садись. Поешь и иди себе с богом, придёшь завтра с утра.

Я скромно сел, куда было указано, с краешку, всего лишь на одну булку, и коротко стеснительно кашлянул, опустив глаза вниз, одновременно представив себе, что я это не я, а местный туповатый увалень, что-то вроде актёра из «Реальных пацанов», только с деревенским колоритом. Не встречал я таких, но люди разные бывают, так что, может, гости дорогие с залитых глаз и купятся.

— А это кто? — раздался напротив и чуть справа наглый голос, не так уж он, кстати, был и пьян, всё выпитое в нём не в хмель пошло, а в злобу и какое-то затаённое предвкушение. — И что он тут делает?

— Так печник же, — развёл руками я, подняв наконец глаза и осторожно посмотрев на гостей, — а это обычай такой, чтобы на хозяйском корму!

— Пусть поест, — немного просительно сказала Алёна, и Коле это понравилось, потому что это у него как будто совета и разрешения спрашивали, — договорились мы так, да и не ел он весь день, не кормили же днём-то.

— Это правильно, — кивнул Коля, откровенно меня разглядывая. Он вообще был из тех людей, что не слишком в себе уверены, а потому кусают только того, кто ответить не может, когда обстановка позволяет, когда есть безнаказанность, когда глаза залиты, но зато и делают это на всю челюсть, наслаждаясь процессом, без тормозов. — Нечего приваживать! Один раз в день поел — и нормально, для работы самое то!

— Так-то да, — стеснительно хихикнул я, поглядывая украдкой и на самого Колю, и на его мамашу, но не рискуя лезть своими граблями на стол и что-то там себе самостоятельно накладывать, — с полным брюхом не так работа-то идёт! Воды попил — и ладно! А если лимонад есть — так вообще песня!

Пока Алёна мне набирала вкусностей на тарелку, вот тут она не смогла выдержать роль, хорошо так положила, вкусно, я осторожно рассмотрел эту пару, ну и они меня тоже.

Коля этот действительно здорово походил на глисту, высокий, выше меня на голову, под два метра точно, но зато сутулый, узкоплечий и какой-то даже не блондинистый, а бесцветный, что ли. С узкого его лица на меня нагло пялились пустые, белёсые, как у отмороженного судака, и оттого немного неприятные глаза, да ещё и сидел он за столом не расслабленно, как все добрые люди на отдыхе, наслаждаясь едой, свежим воздухом и общением, а скрючившись, закинув ногу на ногу, и ещё беспрерывно он тряс одной ступнёй в дорогом ботинке, как будто спешил куда-то.

А вот мамаша его, тётя Зина, была ему полной противоположностью. Маленькая, круглая, заросшая дурным жиром до самой макушки, она была похожа на ту свинку, из старого мультика «Ну, погоди!», что на пляже сидела. Но была она при этом не добрая и весёлая, как её аватар, а холодная и привычно всем недовольная, и губёшки её были желчно поджаты, но зато маленькие поросячьи глазки были неожиданно умны и колючи, и чувствовалась в ней немалая сила.

А ещё я понял, что тётя Зина эта хоть и не ведьма, но ходит где-то рядом, что в курсе наших дел она, и что в той дорогой сумочке, которая расположилась у неё на животе и которую привычно-цепко обхватили её пальчики-сосиски в массивных золотых перстнях, так вот, в сумочке этой живёт у неё что-то нехорошее, и что пускает в ход это нехорошее тётя Зина при каждом удобном случае, не задумываясь и с удовольствием, и что как бы сегодня это Алёне не было предназначено.

Умная же баба, не просто так она сюда сегодня собралась сыночку-корзиночку пристраивать, она иллюзий не питает и осечки у неё быть не может, что-то у неё для моей работодательницы заготовлено, и зря Алёна так легкомысленно отнеслась к их визиту. Мощная, в общем, парочка, прямо на редкость, жаба и жабёныш.

— Выпей, — плеснув мне на донышко стакана, голосом купца-самодура из старых фильмов, попотчевал меня с хозяйским видом Николай, — выпей за наше здоровье, Печкин!

— Не-не-не! — затряс головой я, до того мне стало противно принимать хоть что-то из его рук, — жена не велит! Она у меня как вы, — тут же подольстился я к жабе, — строгая, но хорошая! И не Печкин я, а печник, Данила меня зовут!

Тётя Зина слегка улыбнулась мне одними губами, принимая комплимент, как королева-мать при виде заросшего навозом конюха, зато Алёна и Дарья Никитишна посмотрели на меня странно, слава богу хоть, обеим хватило ума промолчать.

Алёне — потому что договорились мы, а Дарья Никитишна с ней за компанию, да и не до того ей было. Не очень хорошо было бабушке, и от возраста уже, и чуяла она, что что-то здесь не то, что всё идёт куда-то не туда, как она хотела, и действует на неё это, но не знает она, что теперь делать. Дядя Митя же мирно похрапывал откуда-то из угла беседки, не лез в наш мутный, вязкий, тяжёлый разговор, и слава богу.

— Да мне по сердцу! — начал меня уже откровенно раздёргивать и поддавливать Николай, — мне твоё имя зачем? Будешь Печкин, понял? А меня зови Олигарх, меня под этим погонялом в городе многие знают!

— Да ладно! — неподдельно удивился я, чуть не заржав в голос, до того это было неожиданно, и этим чуть не испортив себе роль, а потом вопросительно покосился на Алёну, но та неопределённо кивнула, вздохнув, мол, да, так и есть, — а почему? Или это от фамилии что-то?

— И от фамилии, — недовольно поморщился Николай, — и по жизни! Каждый человек стоит ровно столько… вот скажи мне, Печкин, машина-то у тебя хоть есть?

— Есть, — сначала разочаровал его я, а потом тут же обрадовал, вернув ему злорадное настроение, — старая, но очень хорошая! По наследству досталась! Универсал две тысячи третьего года, из самой Японии, для внутреннего рынка, да ему сносу нет! Бодрый, не передать!

— То есть тысяч двести? — презрительно прищурился Николай. — Если рублями?

— Двести пятьдесят! — я постарался, чтобы это прозвучало весомо, — а то и все триста!

— Да ладно! — заржал он, — а что ещё у тебя есть? Дом, квартира, участок? Живёшь ты где?

— Живу у жены, — и я ещё раз уважительно покосился в сторону жабы, снова заслужив её холодную улыбку, — её дом-то, но у нас же семья, у нас всё общее!

— Да-да-да! — язвительной радости Николая не было предела, — вот и выходит, что цена тебе — эти самые двести тысяч, да и то, — и тут он довольно захихикал, — по наследству перешли! Вот поэтому ты Печкин, и знать твоё имя мне незачем, цени, что за стол позвали! И я потом проверю твою работу, понял? Денег-то хоть не заплатили ему ещё? Нет? Хватило ума? Ну и правильно, потому что я этим вопросом займусь лично, понятно тебе, Печкин? Хорошо сделаешь, заплатим потом, когда всё ясно с твоей работой станет, без вопросов, а нет — ну извини!

— Как скажете, — немного недовольно кивнул я, — мне за свою работу краснеть не приходится. Но причём здесь моя машина-то?

— А притом, — и Николай довольно покрутил на пальце брелок с ключами, — вон, посмотри туда, видишь, Мазда стоит, как она тебе?

— Хорошая! — честно признался я, поглядев в темноту, на стоящее там что-то очень дорогое и четырёхколёсное, всё блестящее и хищно прилизанное, — это прям не Мазда, — и я запнулся, подбирая слова для бесхитростного восхищения и, вот что у меня за язык, всё-таки подобрал, — это прям Маздень!

— Ты, это, — недовольно и злобно вперился в меня Николай, но я состроил себе по-настоящему восхищённое лицо, машина действительно была хорошая, и он нехотя сменил гнев на милость, — ты думай, Печкин, что говоришь-то! И кому!

— Да я ведь, — и я внезапно понял, что пить с этим ушлёпком не буду, что лучше в дерьмо упасть, чем с ним выпить, да и не получится, тётя Зина бдит, и начал я ей уже надоедать, мешаю своим присутствием я ей что-то сделать, тем более что и мне самому эти люди всего лишь за пять минут общения обрыдли уже прямо-таки до невозможности, и не хочу я их больше видеть, ни сегодня, ни завтра, никогда в жизни, — от чистого сердца!

— Дохлёбывай, — озвучил он их общее жабье мнение, — и уматывай! Засиделся ты, Печкин! Или тебе помочь? Может, тебе то, что недоел, завернуть в тряпочку?

— Не-не-не! — немного заискивающе отозвался я, начиная усердно работать вилкой, — я сейчас! Да мне и самому домой надо, но жалко же оставлять!

— Пусть его, — тётя Зина решила чуть снизить накал, и придержала своего жабёныша под локоть, — пусть доедает, не выкидывать же, — но потом она всё же не удержалась и, ехидно посмотрев на тихо сидящую и просто-таки красную от стыда Алёну, накинула легонько на вентилятор, — тем более что пожалела его хозяйка наша, наваляла от души, такое не враз и доешь! С чего бы это вдруг?

И, пока они переглядывались, тётя Зина довольно, а Коля всё более и более подозрительно, я покосился вбок, к собачьей будке, туда, где стоял, разинув рот, ошеломлённый Минька, он не верил в то, что происходит, и мысленно, образами, попросил его уронить его чего-нибудь в доме, в дальних отсюда комнатах, но громко уронить, чтобы мы услышали.

Минька метнулся молнией, и тут же из дома до нас донёсся тяжёлый удар, да такой, как будто шкаф упал, не меньше.

— Что такое? — впервые на этом великосветском рауте произнесла что-то сама Дарья Никитишна, — что там такое, Алёна? Это ведь из моей спальни, да?

— Упало что-то, — ответил вместо неё я, начиная усердно и выразительно тереть согнутым указательным пальцем нос, — посмотреть бы надо, хозяйка! Причём обеим вам посмотреть, чтобы потом на меня не подумали плохого! Да и спать вам, Дарья Никитишна, пора уже, вон, лица на вас нет, тяжело вам, наверное! Всё-таки возраст!