Симан жестко препарировал собственные чувства, извлекал и выжигал пагубные эмоциональные компоненты, мучительно раздирая свое человеческое нутро. Он, подобно хирургу, отрезающему часть плоти, производил изъятие из разума вредно влияющих элементов чувств. Он сжег и подверг кремации свой мрачный страх, изгнал человеческую примитивную мораль, считая, что она вносит излишнее беспокойство и пробуждает всевозможные огорчения. Он вырывал вредные элементы чувств и уничтожал эти изъяны вместе с адской болью, ведь, несмотря на нежелательное присутствие душевных дефектов, они являлись частью его больной внутренней сущности. Однако Симан продолжал процедуру распотрошения и кремации своего внутреннего чувственного мира. Он непоколебимо и безумно преданно следовал своей единственной цели, продолжая нарушать структуру и упорядоченность своих обусловленных чувств, которые прежде регулировали его эмоциональное поведение и бесконтрольно распоряжались его восприятием.

Симан использовал созданные им самим комбинации чувств. Он усиливал важные для него компоненты эмоций, а те, что были неприемлемы, ослаблял. Он нарушал процесс преобладания одной эмоции над другой, провозглашая иной порядок. Это было выдающееся мастерство, созданное и известное только одному человеку, позволяющее создавать эмоциональные шедевры, которые становились произведением искусства в мире чувственных переживаний, редким величайшим творением среди многообразия ощущений. Симан эстетично раскладывал свои чувства на составляющие компоненты и сплетал из всевозможных элементов новую реальность. Бессвязные фрагменты суждений превращал в закономерную самостоятельную структуру и с легкостью моделировал из них уникальный мыслительный процесс. Он систематизировал свои исследования и эксперименты, научился выводить в своем мышлении эмоциональные формулы и начал использовать точный расчет. Его мозг становился загадочной вычислительной техникой, творившей новую реальность.

Он сотворил в своем чувственном мире тысячи новых ощущений, потрясающих воображение, которые прежде были неизвестны человеческому виду. Достиг тотальной саморегуляции внутренних бессознательных процессов, что позволило ему непрерывно контролировать собственные чувства. Симан нарушил структуру нейрохимических взаимодействий мозга, забрел в потаенные зоны сознания и перекроил собственный разум. Полностью систематизировал свой новый внутренний мир и разместил все свои чувственные шедевры в отдельные ячейки. Самые выдающиеся образцы расположил поближе к эмоциональному центру, пользуясь ими с тщеславным удовольствием, ощущая вокруг себя ранее неизвестный чудесный мир. Он стал творцом нейрохимической реальности, обрел абсолютное господство над своими мыслями, чувствами. Бессознательное больше не проявляло себя без его контроля. Он не просто держал в узде свои эмоции, он повелевал ими, уничтожал или хранил их. Применял крайне разборчиво, они стали верными подчиненными своего сурового хозяина. Симан создал свою систему восприятия мира таким образом, что премудрости мышления больше не распространяли эпидемию пагубных предрассудков в его всепоглощающем сознании, что позволяло ему впадать в глубинные прозрения и созерцать иную, свою собственную уникальную реальность.

Симан мимолетными часами, переходившими в скоротечные дни, проводил время в своей укромной темной пещере, пребывая в состоянии, которого только могло пожелать его необузданное воображение, будь то безмерная всевышняя благодать, неиссякаемое беспричинное удовольствие или святая всеобъемлющая любовь ко всему бытию. В своем промозглом убежище Симан испытывал чувственное опьянение. Его душа переполнялась от восхитительного воодушевления. Он достиг величайшего восторга, трепетал от головокружительного, эмоционального экстаза. Его сердце охватывало безмерное, дьявольское ликование. Он вне всяких сомнений считал себя единственным подлинно счастливым существом в мире и был уверен, что его неоспоримое счастье не вымысел, вовсе не жалкая людская подделка, а настоящий эмоциональный шедевр. Он провозгласил себя вездесущим бессмертным богом. И никто не смог оспорить его священную доктрину, усомниться в его бесспорных утверждениях, в его величайшем праве на этот престол. Ведь он создал для себя иную реальность, в которой пребывал в абсолютной изоляции от человеческого мира. Симан дорожил своим блаженным уединением. Добровольное отчуждение позволяло ему не просто упиваться вдоволь своей свободой и ликовать от своего безмерного одиночества, но, что важнее, предоставляло возможность наблюдать и наслаждаться в полной мере своим чувственным экстазом, своими эмоциональными шедеврами.

В этой безгранично свободной и феноменально поразительной реальности Симан повелевал как всесильный творец, однако его всеобъемлющее сознание в равной доле принимало на себя роль и обязанности единственного обитателя этого царства, который почитал непосредственно самого себя. В необузданном воображении Симана все без исключения неуклонно придерживалось ориентиров, которые наметил создатель, любое действие подчинялось безупречно установленным заповедям, предусмотренным идеологической доктриной Симана. А если в этом мире суждено было зародиться неким идолам, то избирались и утверждались они исключительно с одобрения хозяина. Всякое зло, которое здесь присутствовало, – порождение его бессознательной сущности. Симан терзал себя, словно раскаивающийся преступник, он же сокрушительно карал в лице уполномоченного жреца правосудия. В этом мире Симан являлся источником добродетели и причиной жестокости. Свершение любого акта благочестивого деяния, так же как и любая бесчеловечность, каждое зверство были результатом его мысли, его чувства, его желания. Он управлял этой непостижимой реальностью, и только ему было по силам разрушить этот мир по воле мысли. Симан освоил роль всевышнего пророка, вознесся единственным, неподражаемый ангелом этого мира. Он в совершенстве исполнял роль благодетеля, однако так же безупречно справлялся с обязанностями нечестивого грешника. Только Симан, исключительно он сам, его глубинная суть, его возвышенная душа, его безудержно-палящие помыслы и неугомонные стремления были олицетворением несравненной гениальности и необузданного безумства этого мира. Его реальность была освобождена от всяческой условной морали и общепринятой нравственности, ведь он провозгласил себя верховным владыкой и наделил безусловной властью над своей вселенной. Единственным огорчением, которым был обременен дивный мир Симана, – его собственными дьявольскими соблазнами. Он искушался своей безмерной силой, которая очаровывала его самого. Прельщенный удовольствиями, он с каждым разом искушался охотнее и сладострастнее, теряя контроль над сгорающим разумом.

Симан испытывал абсолютно совершенное прозрение. Он был в состоянии удовлетворить самую вожделенную потребность своей души. В его разуме содержалось достаточно безумства и неоспоримой власти, чтобы ощутить несокрушимость бытия, испытать мириады форм и вариантов экстаза, прочувствовать величественное и бесконечное присутствие бога. Симан пребывал в непостижимой для здравомыслящего человека реальности, невыразимой для его интеллекта. Ему чудилось, что он испытывает нескончаемое эфемерное прозрение, переживает безмерное всеобъемлющее откровение, перед ним будто была обнаженная совершенная сущность творения. Он искушался чувством запредельной красоты своего мира и очаровывался бесконечной значимостью своего исключительного присутствия в этом мире. К досадному огорчению, потрясающие ощущения фальсифицировали его восприятие реальности, а вовсе не открывали ему новые горизонты мудрости и откровений. Симан погружался в свой выдуманный обманчивый мир, неудержимо-страстно блуждал в нем и наконец затерялся в неизведанных пропастях разума. Он погрузился и утонул настолько глубоко, что практически утратил связь со своим телесным обличием. Не осознавая свое ухудшающееся душевное состояние, он каждый раз исполнял все более сладострастные и изощренные спектакли в своем больном воображении, которое неизбежно истощалось и медленно умирало. Симан, одурманенный фальшивым блаженством, упивался своими чувственными грандиозными наслаждениями, растрачивая ресурс искалеченного разума.

Он вконец отощал. Только единственный раз за ночь он спешно выбегал на улицу, чтобы по-быстрому ухватить ягод, грибов, возможно, каких-то съедобных корешков, в редких случаях собирал мелкую падаль. Симан скорее напивался у ручья, давясь водой. Он очень торопился и после трапезы бежал прочь в самый дальний темный угол пещеры, чтобы быстрее продолжить свой чувственный экстаз.

Симан заживо погибал в пещере. Фатальное поражение неминуемо настигло его. Он потерял контроль над своими убийственно поражающими чувствами. Они стали чрезмерно обособлены, научились преобладать над разумом. Они всецело захватили власть и прекратили служить хозяину. Симан превратился в раба своих бесконечных наваждений, они подвели его к смерти. Он был повержен своим могуществом, которое стало ему неподвластно. Прежде верная сила отныне ослабляла и истощала его. Он перестал покидать свою темную пещеру. У него не осталось возможностей, чтобы добывать самое скудное пропитание и удовлетворять даже минимальную потребность в пище.

Он настолько ослаб, что не мог подняться на ноги, чтобы доковылять к ручью и напиться воды. Угнетенный и исхудавший, он пребывал в темноте и неподвижности, в строгом заключении своих бесконтрольных наваждений. Его обессиленное тело погибало от собственных многострастных ощущений, он был, словно покойник, которого пронзило трупное окоченение. Ночью, когда Симан был уверен, что его жизнь окончательно угасает, в пещеру заползла шипящая свирепая змея. Она обвилась вокруг его бледной руки. Симан почувствовал холод ее чешуйчатого туловища и, не раскрывая глаз, из последних сил вцепился в нее обеими руками, жадно откусил ей голову и сожрал, не сдирая шкуры. Этого хватило, чтобы провести еще несколько мучительных дней в затхлой темной пещере, окончательно потерявшись в глубинах своего разума. Единственным пропитанием осталась слабая пещерная влажность. Его бедное истощенное тело начало иссыхаться и разлагаться. Его душа увядала, а мозг утрачивал способность мыслить. Мохнатые пауки плели на его жалком обличье свои громадные липкие паутины, словно подготавливали к похоронной процессии, облекая в скорбный кокон.

Истощенный длительными головокружительными наслаждениями, Симан болезненно погибал. Его кончина была похожа на долгую мучительную казнь. Он безмолвно молился смерти, чтобы она скорее проявила интерес к его невыносимому положению и исцелила его от страданий.

Вскоре в пещеру ворвался ветер и принялся дико шуметь, поднимать песок и завывать в стенах убежища. Явилась Неведомая, чтобы освободить свое дитя от земных мучений.

К моменту их встречи тело выглядело мерзко и отвратительно, прерывистое больное дыхание прекратилось. Неведомая представилась с твердым намерением забрать испепеленную душу Симана в загробный мир. Она обнажила свою темную суть перед ним, безупречно откровенно заявив, с какой целью представилась его последнему взору.

– Я единственное в мире явление, которому ты можешь довериться без страха и опасений, ведь я безупречный абсолютный замысел бытия, – изрекала Смерть. – Мой практический, многовековой опыт столь же огромен, сколь безгранична в своем величии и грандиозна в своих возможностях Вселенная. Послушай меня внимательно и задумайся, что я предлагаю взамен твоих страданий, ведь только я в состоянии освободить тебя тотально, – шептала утешительно Смерть. – Лишив тебя абсолютно всех огорчений и мучений, бескорыстно и великодушно забрав себе весь абсурд твоей ничтожной жизни, наконец освободив твою душу от ущербно-тусклого мировосприятия. Невероятно большая фортуна быть избранным судьбоносной Смертью для заключения такого сладострастного обмена – страдания взамен на освобождение. Не правда ли? – нашептывала тихонько Смерть, не скрывая своего трепещущего возбуждения.

Симан возжелал сдаться, слишком привлекательно звучали сладкие обещания Смерти, чересчур искушенно она заманивала в неземные объятия. Выбора не существовало. «Я не могу сопротивляться, у меня нет сил. К тому же говорит она чистейшими истинами», – думал безвольно Симан.

– Внимай смиренно и почтительно, – продолжала непостижимо красиво и заворожено пришептывать Смерть. – Я приоткрою для тебя сокровенное, а именно то, что весь без исключения людской род уже мертв. Это неизбежная природа ваших жалких, лишенных предназначения, пустых жизней. Неотвратимость смерти в ее неминуемой предопределенности. Грядущая неизбежность события – уже большая доля его предстоящей завершенности. Для реализации задачи необходима максимум сотня лет. Ради чего ты противишься?

Симан не отвечал, а Смерть продолжала успокаивающе шептать повесть о собственном величии, указывая на свое высокое положение в мире людей.

– Я благородна, не знаю притворства и не скрываю своих сладостных желаний забирать человеческие души. Я открыто исполняю последнюю волю существования, не прикрывая лицемерным сочувствием свою страсть делать то, что предопределено.

Симан отыскал в себе силы и попросил Смерть приблизиться поближе. Он невинно и растерянно вопросил:

– Ты действительно обладаешь величием и благородством, которым славишь себя?

Смерть поразилась. Ее желанная жертва очнулась! Измученная, жалкая человеческая душа посмела завязать беседу. Вдохновившись, Смерть вновь разразилась пламенной речью:

– Я – всесокрушающая Смерть, важнейшее событие в жизни всякого существа. Я гораздо больше, нежели просто величие и благородство. Я – самый непостижимый феномен людского существования, именно я являюсь гениальным художником человеческих жизней, только я наношу завершающий кульминационный взмах своей кистью, придавая вашим жизням целостность. Исключительно я, властная Смерть, провозглашена хранителем гармонии и равновесия между живыми и мертвыми!

Смерть продолжала заливаться пламенными речами о своем величии, нескромно воспевая песнями свое могущество: