Глава 2. Склеп Смерти

Симан осознал, что самые матерые астрофизики не способны разрешить вопрос относительно классификации SRK140 и ее взаимодействия с пространством, ведь потенциал научно-исследовательского оборудования строго ограничен технологиями современности. Он поверил Старику, что ему действительно никогда не удастся разобраться в непостижимых тайнах Вселенной, пока он не осмелится познать темную бездну своего внутреннего мира.

Симан отправился со Стариком в чарующую неизвестность. Они странствовали по миру, подобно смиренным паломникам, и множество раз с грохотом ударялись о сложности, когда приходилось ночевать в холодных пещерах или кочевать по степям, будто скитающимся бездомным переселенцам. Еще Старика постоянно тянуло в море, несмотря на то, что именно там их преследовали самые свирепые жестокости, однако он настойчиво твердил:

– Ты должен научиться выживать под гнетом штормового ужаса!

Симан никак не мог уяснить, чему именно ему предстоит обучиться, воспринимая проповеди и выходки Старика как эксцентричные причуды. Но пройдет совсем немного времени, и Симан пожалеет, что не в полной мере внимал наставлениям Старика.

В один из наполненных странными событиями дней разыгрался особенно злой шторм: черные волны яростно нападали на яхту, молнии одна за другой разрезали небо сверкающими стрелами, стена дождя довершала картину невероятного буйства природы.

Странники неистово пытались удержать судно на плаву. К этому времени они уже настолько привыкли друг к другу, что без слов и взглядов чувствовали, какие действия каждый должен предпринимать.

И вдруг очередная молния пронзила небо и поразила Старика. Симан только успел увидеть, как его тело превратилось в пепел, который штормовой ветер мигом развеял над темными водами.

Симан оцепенел от ужаса, он никак не мог поверить, что человеческая жизнь оборвалась столь неожиданно. Внезапная гибель единственного наставника обернулась для Симана затяжной скорбью, которая породила бесконечно терзающую его печаль.

В его жизни случилось повторное затмение всех жизненных ориентиров, но он продолжил хладнокровно преодолевать возникающие трудности и предпочел путь самопожертвования ради достижения своей великой цели. Симан сделал осознанный выбор и, разумеется, предполагал, что значимые прежде ценности будут утрачены. Он пережил по-настоящему переломный момент. В интересах единственной цели ему пришлось разорвать связь с историей своей жизни, с привычной реальностью, уничтожить свою личность. Симан остался один, обреченный на бесконечные скитания в поисках своего единственного смысла. Это было абсолютное самоотречение. Гонимый ветрами Забвения, он пустился в последний путь, конечная точка которого была неизвестна. Симан продолжал поиски, пробиваясь в глубины своего разума, ровно как обучал его Старик, он погружался в неизведанные бездны сознания, изучая свои противоречивые чувства и запутанные эмоции. Это был хладнокровный разбор. Симан наконец осмелился приступить к изучению своей души.

Спустя несколько лет одиноких беспросветных скитаний судно Симана настиг жестокий прибрежный шторм – гораздо мощнее тех, что ему уже покорились. Тяжелые смерчи внезапно обрушились с небес и ударили всей своей громадой по маленькой парусной яхте. Штормовой ветер отдирал от поверхности моря огромные пласты воды и мгновенно уносил прочь. Симан вступил в борьбу против неукротимой стихии. Яхта выглядела, словно темное пятно вздыбленной водной массы, прорывающееся сквозь неведомый штормовой хаос. Истерзанный парусник был обречен на сокрушительное поражение. Один из водяных вихрей подхватил и унес Симана в темные безжалостные воды, оставив яхту на растерзание стихии. Симана несло течением в неизвестном направлении, пока на его обезвоженное тело не набросилась хищная касатка. Свирепое морское создание не причинило ему вреда, а, напротив, вытолкало его тело на дикое побережье. Будто бы для него был предопределен иной путь, нежели сгинуть в морской пучине.

Симан очнулся на побережье. Он не получил ни физических увечий, ни душевных страданий. Таким образом он продолжил свой одинокий самоотверженный путь без особых эмоциональных потрясений. Симан уже давно не являлся сторонником неизменной благоприятной стабильности. Он понимал, что любые привычные обстоятельства рано или поздно покидают своего обладателя.

Ему не хотелось ни минуты оставаться на берегу. Собравшись с силами, Симан отправился вглубь острова – он был уверен, что отыщет нужное ему укрытие в лесу, который начинался в паре километров от берега моря.

Симан углубился в самую чащу. Он совершенно не замечал, что колючие кусты изодрали его одежду, исцарапали кожу, а израненные ступни молили о пощаде. Странник продолжал идти, будто скрываясь от своего проклятия, ему казалось, что впереди ждет спасение.

Продравшись через бурелом, Симан неожиданно оказался на большой поляне, на противоположной стороне которой открывался вход в пещеру – именно она звала его, манила.

Большой скалистый грот, куда не проникал солнечный свет, – то, что было ему нужно. Симан обустроился там, словно первобытный дикарь, поначалу питался кузнечиками и червями, позднее обучился ловить мышей и лягушек. Жадно сдирая с них шкуру, он поглощал их тощие тельца в совершенно сыром виде. С приходом весны Симан наслаждался особым лесным лакомством: корнями лопухов и молодыми хвойными почками. Из крепкого пня вырезал подобие кастрюли и варил в ней мелких рептилий и змей, когда получалось развести огонь. На зимний период запасался замороженными ящерицами и грибами. Иногда удавалось найти мертвых птиц – его любимое блюдо. Симан был счастлив, рацион был достаточно разнообразный.

Невзирая на странность своей уникальной жизни, Симан продолжал невозмутимо изучать себя, свято придерживаясь своего единственного замысла. Его душевные потребности полностью удовлетворяла окружающая действительность. Ветерок протяженно и медленно шумел в соснах, зеленоватый молодой мох переливался на солнце. Симан созерцал чудесный первозданный неизменный мир, который существовал для него одного. В окружающей действительности он чувствовал себя последним человеком на земле.

Это вовсе не было состояние обреченного одиночества, напротив, он испытывал тотальное сакральное единение с миром. Симан прекратил разделять свою личность с первозданным лоном природы. Его безудержная душа обрела наконец приют, он провозгласил собственную независимость от мирских привязанностей. Он чувствовал себя здесь частичкой в чреве целостного абсолютного единства. Симан блаженствовал от своего бессмертного покоя, и ему был безразличен остальной мир, однако он не забывал о своей единственной цели и продолжал погружаться в темные глубины разума, всецело посвящая себя загадочной неведомой доктрине.

В изоляции от цивилизации Симан отслеживал и изучал свое чувственное восприятие, следил за привычными ощущениями, наблюдал за причудливым неугомонным мыслительным процессом, за бесконтрольным формированием своих одновременно неукротимых и бестолковых желаний. Он обшарил самые темные закоулки эмоционального диапазона и превосходно выучился премудрости шпионажа за своим внутренним миром.

Симан продолжал хладнокровно все глубже вскрывать свою душу, вспарывая и расковыривая самые тайные чувства. Он со жгучим интересом исследовал эмоции, которые всякий раз перерастали в губительное самопрезрение. Его ужасало содержимое собственного чувственного мира. Его обнаженная душа, собственное нутро вызывали в нем отвращение, поскольку он имел неосторожность обнаружить внутри себя тысячи отдельных видов страхов и пороков и не меньшее число разновидностей бессилия. Симан совершенно точно уяснил, что внутри каждого человеческого сосуда, ровно как в нем самом, содержится нечто безобразное и уродливое.

Очень скоро Симан выявил ужасную статистическую закономерность, что абсолютно во всех без исключения человеческих чувствах маскировалось страстное желание обладать, а также в меньшей или большей степени скрывался мучительный страх. Симан принялся изучать его с особым вниманием, определяя источники его возникновения и находя даже в самой безмерной радости. С еще большим удивлением он обнаружил, что в колоссальной силе всегда присутствует гнетущий и мрачный страх утратить эту силу. Сильнейший страх проявляет себя, когда человек опасается лишиться силы, которая подкрепляет его непоколебимую волю. Симан объективно осмыслил, что общечеловеческий образ функционирует и замыкается на страхе утраты. Человеческие души боятся, что в один ужасный день пошатнется незыблемый фундамент стабильности, потускнеет и выгорит красота, перестанут крепнуть и возвышаться желания, почувствуется горечь. Это отравляющие душу страхи Забвения, которые вынашивают и плодят люди.

Он наконец осознал, что его чувства – всего лишь обусловленное барахло обыденности, бесценный эмоциональный мусор, которым он бездумно и механически пользуется каждый день.

В этот миг Симана озарило: глубина и осмысленность эмоций человека предрешена его инстинктивным нутром и примитивным восприятием реальности. Симан начал ясно понимать обнаженный чувственный мир человека, когда вгляделся в свою человеческую суть. Он с ужасом обнаружил, что любой представитель людского скопища, ровно как и он сам, является более скверной копией другого, и весь людской род в единой мере замкнут на одном и том же, а именно – на стремлении к бессмысленному, на страхе утраты малозначимого и тщеславии о всякого рода нелепице. Оголенное человеческое нутро все более ужасало Симана своим уродством.

Он начал презирать и ненавидеть всякое общество во главе с самим собой, ведь наконец обрел целостное понимание своего замкнутого предопределенного мира, которое страшило его собственной обусловленностью. В его душе умерло влечение к чувственной природе человека, а в его опустошенном растерянном разуме отныне не господствовала тяга ни к одному из известных эмоциональных состояний.

Симан, разобравшись в природе чувств, осознал, насколько они заурядны и бессмысленны. Отныне он принимал необузданный гнев так же, как ранее предвкушал долгожданную радость.

Любовь и счастье стали интересовать его освобожденный разум не более, чем досада или разочарование. Он даже присвоил порядковые номера своим бестолковым, нелепым чувствам: Любовь – базовое чувство № 1, Счастье – базовое чувство № 2, Грусть – № 3, Злость – № 4.

Симан прекратил смиренно довольствоваться формальными смыслами и однообразными стремлениями вроде кочевания от призрачного несуществующего счастья к абстрактным грезам о почтенном величии. Он понял, что именно эти никчемные душевные порывы тяготили и нагоняли крайне тревожную тоску на его жизнь. Ведь он по собственному согласию заключил вольность и естественное течение своей жизни в незримые оковы и подписал каторжный приговор своей свободе.

Симан больше не стремился обрести состояние устойчивого благополучия. Впредь он не желал жертвовать первозданной свободой в угоду одержимых навязчивых стремлений. Он полагал, что чувственный потенциал человека гораздо обширнее, нежели обусловленное мировосприятие. Симан решил отвергнуть привычное понимание мира, возвыситься над собой, своей личностью, своими стремлениями. Первообраз абсолютной реальности – вот то, что ему было важно понять. Однако для этого ему нужен был особенный материал, состоявший из запредельных душевных переживаний.

Симан начал разбираться в происхождении каждой эмоции. Он с азартом препарировал свои чувства, расчленял на фрагменты. Казалось, он распотрошил все известные переживания, однако, обращаясь к внутреннему архиву своего прошлого, вновь и вновь находил то, что требовало его пристального внимания.

Он продолжал искать нечто непостижимое, то, что выходило за грань известного и общепринятого, то, что было недоступно и скрыто от человеческого разума. Симан имел абсолютное намерение отыскать скрытую реальность, которая затаилась за гранью человеческих базовых чувств. Он выискивал несуществующий путь в неведомых просторах разума, ведущий к запредельному восприятию реальности. Симан стремился отыскать чувственные образцы, которые были неизвестны миру, и создать из всего этого недоступного многообразия редких ощущений великую и неповторимую реальность, возносящую за горизонт известного понимания.

Его сумасшедший анализ распространялся все глубже в бездну неизведанного разума. Он детально, по ниточке, разбирал на части свои чувства и эмоции, проникая в их суть, в их происхождение. Симан подвергал глубочайшему анализу всевозможные мыслительные процессы и придавал им надлежащий порядок, оперируя и перекраивая собственный разум. Он обрел способность настолько тщательно разбирать ощущения на составляющие частицы, что начал находить в содержимом совершенно не связанные, скорее противоположные компоненты. Несовместимые чувственные элементы не должны были содержаться вместе согласно известной человеческой природе, но они присутствовали, специфично взаимодействуя друг с другом. Таким образом, Симан заметил неистовую вспышку гнева в святой благодати, разоблачил самые великодушные и благородные чувства, в которых скрывалось уродство и непристойность, отыскал нить ненависти в любви, в бессилии находил твердую решимость, изведал, что за талантом всегда скрывается одержимость и страсть. В беспомощности могло притаиться могущество. И совершенно точно везде присутствовал страх, маскируясь более хитроумно и запутанно в отваге, изобретательно в решительности и замысловато в стойком безразличии.