– Я – могущественная Смерть, извечный неподражаемый свидетель всей известной эпохальной изменчивости, я – первозданная чарующая тайна запредельного происхождения, я – первопричина самого бытия. Я – непревзойденный идеальный замысел, который не допустил малейшей досадной неточности со времен зарождения первой жизни. Я – абсолютно совершенное явление, не терпящее возражений и противостояний. Я – настоящий специалист в сфере великих перемен. Всякая душа должна быть благодарна мне за любезность помнить о ней. Ведь в конечном итоге только я имею достаточно власти, чтобы решить любые затруднительные обстоятельства ваших бестолковых жизней своей жесткой, но абсолютно действенной манерой преобразовывать и приводить к окончательному заключению любое положение ваших скверных дел, оставляя после своего радикально поглощающего деяния неземной покой для ваших слабых душ, желавших отыскать царство безмятежности и обрести состояние вечной бессмысленности.

Симан невозмутимо спросил Смерть:

– Позволишь ли ты взглянуть на твой потусторонний мир?

Смерть не сдержала своего изумления. Прежде никто не посмел обратиться к ней с подобными просьбами, напротив, людские души сторонились ее грозного ремесла, а Симан – первый и единственный доброволец, осмелившийся наблюдать процесс своего загробного перехода. Смерть позволила его душе посетить ее мир и прикоснуться к вечности. Симан добровольно склонил голову и покорился безграничному могуществу Смерти. Он испытал колоссальное облегчение. Его падшей душе больше не придется томиться в больном физическом обличии. Смерть с благородством, бережно извлекла душу Симана из бездыханного тела и отправилась в свои похоронные владения.

В мрачном склепе Смерти измученная, но еще не поверженная душа Симана, по священному позволению владыки загробного мира, наблюдала последние моменты своего безвольного существования. Симан чувствовал, как Смерть медленно следует по темному холодному коридору, неся его душу на своих смрадных руках, чтобы определить и поместить ее на отведенное погребальным кодексом законное место. В склепе он поразился эстетическому порядку, с которым Смерть размещала души. Это место скорее походило на изысканное хранилище дорогих сердцу экспонатов, нежели на свалку жалких душ. Симан чувствовал все обессиленные и опустошенные души, однажды прибывшие сюда. За годы одиноких скитаний он пропустил через свою жизнь все возможные человеческие чувства и хорошо представлял себе, что его ждет, когда жизнь однажды не сможет вдохнуть новый день и он больше не проявит себя в мире живых. Ничего своеобразного или необычного Симан в этом не находил. Путешествие по загробному миру нисколько не будоражило его чувства, которые не дрогнули ни от предвкушения, ни от страха.

Ему была хорошо известна любая движущая сила, которая разоряет человеческие жизни по различным причинам, а также закономерное следствие всех сопутствующих базовых ощущений. Симан был способен уловить останки всех человеческих душ, ведь никто не умирает тотально, не оставив после себя хотя бы глухого рокота, он ощущал, что после самой истлевшей души остается какой-то неведомый след, не говоря уже о том, что блики давно забытой жизни могут проявить себя и всколыхнуться спустя долгие годы.

Симан имел возможность наверняка определить, в каком погребальном зале расположилась публика, погибшая в мучениях и ужасе, где находятся души людей, которые закончили свой жизненный путь трагически, какое место Смерть отвела умершим случайно и загадочно, и без труда бы указал на тех, кого разорвала адская боль или невыразимая печаль. Симан понял, что в самом дальнем зале Смерть хранит души, покинувшие этот мир в состоянии умиротворения, предвкушая грядущее упоение бессмертием. Этот зал не имел порядкового номера и не славился большим количеством гостей. Он был почти пустой, Смерть в него заглядывала крайне редко. Побродив по своим владениям с душой Симана на руках, Смерть начали одолевать сомнения. Куда же отправить необычайно странную душу Симана? Ей было сложно классифицировать его состояние на момент их встречи. От чего же он умер? Она впервые за последние несколько тысячелетий запуталась. Этого промедления оказалось достаточно, чтобы обессилевшая душа Симана почувствовала в склепе Смерти необычайное душевное волнение и зацепилась за это неведомое чувство, принадлежащее иному миру: ни земному, ни загробному. Симан чувствовал, как в прошлом кто-то осмелился поднять мятеж в склепе Смерти. Он ощущал присутствие останков восставшего людского духа. Симан впал в замешательство, обескураженный чувством, которого не знал прежде. В нем пробудилась заинтересованность. Похоже, что в давно позабытые времена усыпальницу Смерти посетила нерушимая абсолютная сила, которая не подчиняется загробному кодексу. Это могущество не имело происхождения и обитало в великой, особенной душе, которая облачилась в земную плоть родом из Назарета. И самостоятельно явилась в склеп захоронения, чтобы вглядеться в неземной лик Смерти и заставить ее отвести в сторону свой убийственный взгляд.

Симан почуял слабое присутствие неведомого, ощутил чувство великого тихого неповиновения, которое проносилось по склепу Смерти две тысячи лет назад. Это была блуждающая, взбунтовавшаяся душа, которая осмелилась явиться без ведома Смерти, без ее персонального приглашения, что для нее стало болезненным страданием. Смерть запылала необузданным вожделением любым беспощадным способом разгромить и окончательно распотрошить бунтующую душу. Но, к огромному ее разочарованию, это была душа, познавшая вкус неземной бесконечности.

Симан немедленно осознал, что ощущает призрачный след души родом из того самого Источника, о котором толковал Старик, и почувствовал неоспоримую грандиозную тишину. Это пустое безмолвие не могло сравниться с чувствами, которыми Симан упивался в пещере. Природа Великого Ничто не имела ничего общего с системой обусловленности или идеологическими концепциями. Великое Ничто – это воцарившаяся окончательная тишина, в которой меркнут субъективные переживания и бессознательные отождествления. Симан зацепился за это неизведанное чувство и осмелился воспротивиться Смерти. Он забрел вглубь своего разума, прикоснулся к внутреннему источнику, тотально растворился в нем и оказался за пределом ощущений и мысли. В этот волнующий момент Симан открыл для себя самое невыразимое состояние души. Впервые в жизни он ничего не чувствовал, наблюдал пустоту, окунувшуюся в необъятность. Ощущал вечность, танцующую в бесконечных просторах. Это была первая и последняя свобода. Великая тишина.

Именно это абсолютное безмолвие помогло Симану выпутаться из коварных объятий Смерти, которой доводилось впервые, замерев в неведении, вынужденно лицезреть противоестественное для могильного склепа пробуждение духа. Разумеется, для Смерти эти непредвиденные осложнения означали возникновение пагубных проблем, которые в случае повторения ознаменуют крах погребальной империи и переворот мироустройства. Смерть предчувствовала, что если подобный порядок массово распространится, то загробному миру предстоит испытать презренный непереносимый крах и страшный позор. Все, что Смерть забрала в мрачный склеп, принадлежит ей по праву, которое провозглашено могущественным вечным Забвением. Отсюда следует, что Симан вызывающе отважно попросту обокрал Смерть. Он нагло разгромил ее неоспоримое господство и вырвал свою душу из загробного мира, отныне объявив себя для Смерти самым ужасным напоминанием о ее недостаточной власти. Впервые Смерть вместо того, чтобы с неудержимой страстью отобрать жизнь, одарила ее импульсивным порывом, мгновенно обратившимся в триумфальное возрождение, которое вновь разожгло в потухшей душе Симана самоотверженный рывок.

Смерть поневоле освободила Симана от унизительно покорного вожделения, на которое чувственные ощущения обрекли его разум. Он вырвался из невольного заточения и отныне мог продолжить восхождение, более не сдерживаемый сладким бесконтрольным эмоциональным экстазом.

Симан беспрепятственно покинул усыпальницу Смерти и снова очутился в своей затхлой промозглой пещере. Очнувшись после загробного путешествия, он настороженно огляделся, незамедлительно поднялся и поспешил скорее отправиться в путь. С противоположной стороны острова он обнаружил свою яхту, которую шторм вынес на прибрежную мель и крепко посадил килем в коралловый риф, словно надежно зафиксировав для стоянки. Парусная яхта совсем не пострадала, прибрежные воды словно оберегали и бережно хранили ее. Симан поспешно заглянул внутрь. Невероятно, но вся утварь находилась на своих местах, а бортовое оборудование совершенно не повредилось, будто судно никогда не встречалось со штормом. Даже памятная скрипка Старика висела на месте, истязая сердце Симана своим скорбным видом. Он поднял паруса и благополучно снялся с рифа, покинув прибрежную акваторию.

Прежде Симан был околдован малозначимым чувственным наслаждением, теперь же его прельщенная душа освободилась от оскорбительного самозаточения и узрела сияющий откровением Источник. Тем не менее удержать при себе непоколебимое Великое Ничто, которое, несмотря на свою тотальную пустоту, несет смысл несокрушимого единства, чарующее своим непостижимым великолепием, оказалось невероятно сложно. Симан никак не мог обрести Источник вновь. Ему казалось, что это неописуемое состояние ускользнуло от него навсегда. Чем более крепко и отчаянно он желал ухватиться за Источник, тем более неуловимым тот становился. Симан испытал подлинное познание Источника, как только его пылающий разум затих, и он ощутил, что Источник присутствует одновременно везде и нигде, при этом совсем не принадлежит миру восприятия, а прикоснуться к Источнику может исключительно никто, пройдя путь, которого не существует. Симан отыскал и обрел его вновь, как только прекратил поиски и перестал желать его постоянного присутствия. Это было познание состояния Великого Ничто. Чувство, которому мечтают предаться тысячи ищущих душ. Однако обнажается оно исключительно перед теми, кто безоглядно отвергает его.

После того как Симан подлинно познал в себе Источник, он неразличимо сливался с пространством, становясь никем, таким образом знаменуя себя неуловимым призрачным объектом для Смерти. Она безуспешно гонялась за ним, но находила лишь безликую пустоту. Симан перестал существовать в измерении, доступном для ее понимания. Смерть лихорадочно искала его, но не чувствовала биение его сердца, старалась выследить, но не ощущала дыхание его жизни, не замечала его перемещений, она будто слепла, когда пробуждалась желанием отыскать его.

Смерти не удавалось следовать за Симаном, ведь она привыкла идти на запах душевной скорби, неодолимого бессилия и постыдного страха, однако Симан исключил подобные чувственные алгоритмы из своей жизни, став никем, в некотором смысле обернувшись отражением самой Смерти. В его безликой жизни отсутствовала всякая обусловленность, он отвергал любые судьбоносные предначертания. Духовные устремления и грандиозные идеи Симана воплощались в иную реальность, недоступную общепринятому смертному пониманию.

Отныне Симан держал курс исключительно навстречу шторму. Не страшась первозданной стихии, он приобрел способность оборачиваться штормовым ветром, его разрушительной силой, его необузданным безумием, его волей разрушать. Впредь Симан не сторонился противостояний, не прятался от враждебного превосходства, не скрывался от неизбежного сражения. Он воплотился существом, которое навеки остается непреклонным, неповерженным, которое не отступает. Шторм проносится сквозь его самозабвенное нутро, но отнюдь не тревожит его душу. Он – лишь призрачная пустота. Ему нечего утратить, ведь его существование лишено идентичной принадлежности, оно абстрактно, оно бесконечно.

Все же временами Симану удавалось повидаться со Смертью. Но владычица усопших душ не могла отомстить, она обессилено полыхала ненавистью, поскольку ей нечего было взять у него, кроме безмолвия, а ведь ее влечет совсем иная добыча. Симан прекратил думать о Смерти, оглядываясь на нее как на преследователя. Отныне он с холодным безразличием относился к ее грозному ремеслу, к ее устрашающей сути.

По истечении совсем малого времени Симан возжелал большего восхождения и начал страстно выискивать след Смерти, да так пылко, словно разлучился со своей горячо обожаемой возлюбленной. Он полыхал безумным желанием преподнести Смерти свое заманчивое предложение стать его верным компаньоном. Он намеревался создать симбиоз всевластия и вседозволенности. Но Смерть опасалась неистового безумия Симана, однажды он уже подорвал погребальные устои, которые бесперебойно функционировали две тысячи лет. Отныне Смерть всячески остерегалась встречи с Симаном, боязливо скрываясь от взора его восставшей души.

Он продолжал охотиться на Смерть, словно оголодавший хищник, намереваясь подчинить ее волю и заставить служить его необузданному намерению. Он прибегал к коварству, чтобы привлечь предусмотренное загробным кодексом внимание Смерти, постоянно находясь на грани гибели, но она больше не приходила. Она боялась взглянуть в его безликую душу. Симан носил на себе печать безразличного отношения к угрозам и всячески провоцировал штормовую реальность на столкновения. Он высокомерно и нахально вел себя по отношению к самым жутким опасностям, но Смерть не появлялась.

Симан презирал ее за несогласие объединиться. Он не смирился с отказом и возжелал еще больше встречи с владычицей покойных душ, с удвоенной силой продолжая выслеживать и охотиться на Смерть, намереваясь поработить ее и заставить служить ему. Смерть старалась не вспоминать о Симане, чтобы поскорее забыть о постыдно проигранной битве. Отныне он для нее – невыносимая болезнь, которая ранит ее суть, страшная угроза, которая ставит под сомнение ее могущество. Смерть непременно отреклась от него, и теперь Симану не удавалось пасть жертвой даже самого свирепого шторма.