Глава 5

Эйфория схлынула так же быстро, как и захлестнула меня, уступив место холодной, вязкой пустоте. Я стоял, тяжело дыша, и наблюдал, как мои руки постепенно освобождаются от чёрной чешуи, становясь привычными, человеческими, будто вся эта бойня была всего лишь дурным сном. Тело начало медленно погружаться в оцепенение, волнами накатывала усталость и какое-то незнакомое, мерзкое ощущение, на которое я, в своей самоуверенности, не обратил внимания, но которое позже чуть не стоило мне жизни.

На автомате, почти механически, я вытащил счётчик, привычно сверяя оставшееся время. Цифры заставили меня нахмуриться от удивления. Неужели с момента моей кровавой расправы над этими тварями прошло так много времени? Казалось, что это случилось секунды назад, но реальность была неумолима.

В голове всё ещё стоял туман, когда я сделал первый шаг к массивным гермоворотам, равнодушно переступая через искорёженные останки машины, которая совсем недавно казалась мне непобедимым стражем. Не успел я приблизиться, как вокруг меня вспыхнули алые аварийные фонари, озаряя туннель багровым, пульсирующим светом и возвещая начало последнего отсчёта до открытия двери.

Я медленно двинулся вперёд, позволяя адреналину постепенно утихать в крови, чувствуя себя опустошённым, но при этом странно умиротворённым, почти безразличным ко всему произошедшему. На этот раз я входил в новую неизвестность совершенно спокойно, осознанно, и не в агонии, теряя сознание от боли и отчаяния, как было раньше. Теперь я был другим – опасным и непредсказуемым, осознающим свою силу и свою готовность идти дальше любой ценой.

Дверь распахнулась, выпуская меня вперёд, и я шагнул через порог в следующий туннель, понимая, что прежний Рид остался позади. Теперь всё будет иначе.

Новый туннель оказался простым, ничем не примечательным коридором, чьи прямые стены мерцали приглушённым тусклым светом, едва освещая моё усталое, залитое кровью тело. Где-то впереди тускло блестела очередная гермодверь, и я, тщательно сверившись со счётчиком, облегчённо выдохнул: это был обычный промежуточный сектор.

Счётчик показывал десять минут – времени было достаточно, чтобы подготовиться и хоть немного привести себя в порядок. Я неторопливо подошёл к привычной нише слева от гермодвери, где обычно крепились металлические контейнеры с припасами. На этот раз там стоял лишь один ящик, но учитывая размеры этого небольшого транзитного туннеля, удивляться не приходилось.

Скривившись от боли в многострадальной ключице, я присел на корточки и рывком открыл крышку контейнера, быстро осмотрев его содержимое. Там оказались только еда и пара бутылок воды – никаких артефактов, медикаментов или патронов, но и этого мне было достаточно, чтобы утолить жажду и унять скручивающий желудок голод.

С жадностью впившись зубами в плотный, солоноватый и почти высохший кусок мяса, я поспешно запил его прохладной водой, чувствуя, как живительная влага стекает по подбородку и впитывается в перепачканную кровью одежду. Оставшееся время я решил не тратить на бесполезное ожидание и неторопливо двинулся вперёд, к дальней гермодвери, тем более что расстояние до неё не превышало пятидесяти метров.

С каждым шагом я возвращал себе контроль, чувствуя, как силы постепенно приходят в норму. К моменту, когда я достиг двери, до перехода оставалось чуть больше половины отведённого времени. Я спокойно привалился плечом к холодному металлу гермоворот, закрыв глаза и погрузившись в состояние тревожного ожидания того, что будет дальше.

И тут меня накрыло так сильно, что я едва не рухнул прямо на металлический пол. До этого момента я даже не задумался о том, что со мной произошло, почему вдруг я стал сверхчеловеком, способным почти остановить время, почему мои руки превратились в нечто более крепкое, чем заточенные эльфийские клинки, почему мои раны зажили, и почему в глазах этих высокомерных тварей поселился страх. Я принял произошедшее как должное, и теперь за эту беспечность мне пришлось расплачиваться сполна.

Сначала я почувствовал голод – не тот привычный, знакомый, отзывающийся глухим сосанием в животе, а какой-то новый, дикий, звериный голод, исходивший откуда-то из самых глубин моего существа, из того самого тёмного естества, которое вселилось в меня и дало силы одолеть эльфийских сук. Голод стремительно нарастал, с каждым мгновением становясь всё более невыносимым, и вскоре меня буквально скрутило судорогой. Силы резко иссякли, ноги превратились в ватные столбы, и двигался я теперь лишь на чистом инстинкте, хрипя и рыча от боли и неутолённой потребности.

Из моего рта вдруг начала капать вязкая, маслянистая слюна, неестественно-чёрная и мерзкая на вид, но при этом сладкая, манящая до безумия. Я с трудом сглотнул, понимая, что моё тело уже не просто хочет, оно требует эту субстанцию, жаждет её до ломоты в костях. Я отчётливо понимал, что это не мои желания, а того самого проклятого артефакта, который я впитал. Но стоило мне лишь подумать об этом, как что-то яростное и чуждое в глубине моего сознания взревело, буквально вышвырнув эту мысль из моей головы, словно наказывая непослушного ребёнка, позволившего себе слишком много.

Мысли стремительно покинули мой разум, заменённые животным, ненасытным желанием сожрать эту чёрную субстанцию, залить её в себя, утолить жгучую внутреннюю боль, заполнив пустоту, которая сводила меня с ума. Внутренний голос больше не давал мне думать – теперь он приказывал лишь есть, жадно и безумно, пожирать всё больше и больше той манящей и сладкой темноты, от которой я зависел теперь, кажется, больше, чем от воздуха.

И вдруг я увидел себя. Я замер, всматриваясь в отражение на гладкой металлической поверхности двери, не узнавая собственное лицо. Кожа на моей щеке уже потемнела, покрылась мерзкими, пульсирующими черными венами, словно живыми нитями, ползущими по плоти. Глаза расширились от ужаса, зрачки превратились в черные бездонные провалы, а по лицу растянулась безумная, неестественная улыбка, полная дикого голода и исступления.

Я хотел закричать, но вместо нормального голоса из горла вырвался хриплый животный рёв, наполненный ненавистью, злобой и первобытным желанием. И тут что-то во мне окончательно сломалось – моё сознание провалилось в тёмную бездну, и тело подчинилось инстинктам зверя, которые прорвались изнутри, поглотив всё, что ещё оставалось от меня.

Опустившись на четвереньки, я начал принюхиваться к непонятной, меняющейся теневой дымке, что пульсировала прямо передо мной, маня и обещая избавление от невыносимой боли и голода. Словно обезумевший зверь, я подполз к ней, царапая металлический пол окровавленными пальцами. Но дымка, будто издеваясь, начала отступать, сначала к одной стене туннеля, потом ко второй, маня меня за собой, и я слепо следовал за ней, чувствуя, как на губах закипает сладкая чёрная жижа.

Когда дымка исчезла совсем, оставив меня перед запертой гермодверью, я взревел, словно раненный зверь, и с безумной силой бросился на холодный металл, остервенело разрывая его руками. Мои ногти ломались с хрустом, выворачивая пальцы, оголяя мясо до костей, заливая дверь горячей и почему то не красной кровью, она была темной как слюна которая все также капал из моего перекошенного рта. Но я уже не чувствовал боли, не понимал, что творю – лишь отчаянно и неистово полосовал дверь окровавленными руками, оставляя на металле глубокие параллельные борозды.

Сквозь густой туман безумия я едва различал собственный истеричный рёв, но не мог остановиться, продолжая терзать преграду перед собой, пока сознание окончательно не покинуло меня, утянув в холодную и вязкую тьму.

Я рычал и выл, неистово продолжая долбить дверь, пока она наконец не поддалась с громким лязгом и не раскрылась передо мной, пропуская в новое пространство. От меня уже почти ничего не осталось; человеческая сущность, носившая имя Рида, исчезла, растворилась в диком, обезумевшем существе, жаждущем лишь одного – поглощать как можно больше тёмной, вязкой субстанции, наполняющей моё тело силой и безумием.

Как только массивная гермодверь с шипением разошлась в стороны, передо мной снова возникла та самая тёмная дымка. Но теперь она была иной – густой, насыщенной, словно живая, переливающейся глубокими оттенками чёрного, будто сама бездна простирала ко мне свои невидимые, манящие руки. Её движение гипнотизировало, завораживало, притягивало взгляд, пробуждая странное чувство – смесь тревоги и необъяснимого влечения. Казалось, если шагнуть вперёд, она тут же сомкнётся вокруг, поглотив целиком, без остатка.

Она звала меня, соблазнительно шепча, суля освобождение от мучительного голода, который разрывал меня изнутри. Я бросился к ней, но едва коснувшись, субстанция тут же ускользнула, отпрянув в сторону и превращаясь в манящую, переливающуюся тёмную ленту, что словно путеводная нить уводила меня всё дальше, всё глубже в туннель, обещая, что скоро я смогу утолить этот неистовый, сводящий с ума голод.

Я почувствовал их раньше, чем увидел. Трое. Двое взрослых и один ребёнок. Сознание, ещё сохранившее остатки прежнего меня, едва слышно прошептало: «Этого не может быть. Здесь не выживают семьи, они не заходят так глубоко в туннели». Но мой разум уже был поглощён другим – чудовищным инстинктом, заставлявшим меня забыть все сомнения.

Я мчался к ним, больше не похожий на человека. Моё тело двигалось на четвереньках, из горла вырывался дикий, нечеловеческий рык, и каждая клетка существа, которым я теперь стал, была наполнена одной-единственной целью—поглотить, насытиться, заглушить тёмную, бесконечную пустоту, разгорающуюся внутри меня с новой силой.

Тёмная лента, словно играя со мной, вела прямо к этой беззащитной троице, и я уже точно знал, что именно они станут моей первой жертвой в новой жизни.

Туннель, в который я ворвался, больше не походил на привычные грязные, темные проходы, к которым я привык. Теперь передо мной раскинулась огромная зелёная поляна с мягкой, невысокой травой, ласково касавшейся моих рук, которые сейчас были словно лапы зверя. Эта трава едва достигала моих щиколоток, и я ощущал её странно ярко, будто каждое касание пробуждало во мне голод ещё сильнее.

Поляна простиралась далеко, бескрайняя и нереально красивая, с редкими деревьями, чьи листья трепетали на лёгком ветру, и ярко-голубым небом над головой, совершенно безоблачным и безмятежным. Солнце, или то, что играло его роль в этом искусственном мире, щедро заливало светом всё вокруг, создавая ощущение какого-то неестественного, даже болезненного покоя.

Я знал такие места только по выцветшим, потрёпанным картинкам, которые Ил иногда приносила с рынка, мечтательно показывая мне и сыну, словно пытаясь доказать, что такой мир существует где-то вне наших проклятых туннелей. Теперь же это место было реальным, странно-прекрасным и одновременно пугающим своей чужеродностью, но вместо того чтобы наслаждаться этой невероятной красотой, я, охваченный безумием, мчался к трём фигурам впереди: мужчине, женщине и маленькому ребёнку.

Где-то в глубине притупленного сознания ещё теплилось понимание того, что я собираюсь с ними сделать. От этой мысли в душе поднималась волна ужаса и отвращения, но голод, нечеловеческий, звериный и бесконечный, был сильнее. Он пожирал меня изнутри, заставляя забыть обо всём, кроме одной цели—утолить его любой ценой.