Глава 4

Спуск занял не так много времени. Похоже, с этой стороны холм был менее крутым, и ноги сами несли меня вниз, будто земля подталкивала в спину. Я скользил между стволами, пригибался, держась за ветки, пока наконец не оказался вновь среди плотных, душных зарослей.

Там я остановился. Дышал тяжело, слушая, как в груди ещё стучит страх – не тот, дикий, острый, а глухой, холодный, впитавшийся в кости. Нужно было понять, куда идти дальше. Я вспомнил, что спускался на восток – солнце поднималось мне навстречу. Значит, если хочу идти прочь – нужно держать то же направление. Просто продолжать.

Вокруг бурлила жизнь. Настоящая, первобытная. Джунгли просыпались. Всё живое – от крошечных насекомых до невидимых хищников – наполняло воздух звуками. Стрекотание, треск, шелест, невнятное клокотание в ветвях. Всё это будто пульсировало вместе с дыханием самой земли.

Листва над головой была густой, но местами я всё же замечал, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, ложатся золотыми полосами на стволы и землю. Свет ещё был холодным, утренним, но он уже начинал разрывать мрак.

Я поднял взгляд, прищурился сквозь ветви и на миг замер. Это был знак – не небесный, не чудо, но достаточно, чтобы я сделал шаг. Один. Потом другой.

Так я начал свой путь. Тяжёлый. Неровный. Сквозь корни, густую листву и невидимые взгляды. Сквозь боль, страх и гул, что не утихал в голове. Я не знал, куда иду. Но знал – назад пути нет.

Идти с изувеченной рукой, на голодный желудок и с телом, в котором почти не осталось сил, оказалось не просто трудно – почти невозможно. Каждое движение давалось через боль. Каждая ветка, за которую я хватался левой рукой, будто пыталась сорвать меня с пути. Плечо горело, спина ныли, ноги дрожали, но я упрямо продолжал – будто на одних остатках воли.

Моя интуиция быстро сдала позиции. То, что раньше казалось внутренним голосом – ясным, чуть ли не мистическим – теперь исчезло. Остались только реальность и её гнилые зубы. Раненое, обезвоженное тело быстро напомнило, кто в нём главный. И оно требовало – есть.

Я понимал: если не найду пищу, не продержусь. В приюте нас иногда водили в джунгли, и мы учились находить хоть что-то съедобное. Там, на окраинах, где тень не была такой плотной, где трава не душила корни деревьев, можно было найти коренья – белые, с терпким вкусом. Или ягоды – тёмно-синие, почти чёрные, кислые и обжигающие.

Но всё это – на краю.

А я сейчас был глубоко внутри. Среди стволов, где свет пробивался с трудом, где под ногами не было даже мха, только сухая листва, да зловещие трещины в земле. Здесь я таких корней не видел. И ягод не было. Ничего, что хоть отдалённо напоминало еду. Только лианы, ядовитые грибы и сухая кора.

И я понимал: если не найду хоть что-то – умру не от боли, не от зверя, не от жара. А от голода. И это будет самая тихая смерть. И, пожалуй, самая страшная.

Я остановился, споткнувшись на корне, и, шатаясь, подошёл к ближайшему дереву. Его кора была тёплой, шершавой, и я тяжело опустился, прислоняясь к стволу спиной. Земля подо мной будто дышала – влажная, пружинистая, холодная.

Холодный пот выступил на лбу. Он стекал по щекам, капал с подбородка. Я ловил воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Да сейчас бы и рыбу съел. Любую. Хоть сырую, хоть с гнильцой. Эти мысли были отвратительны – но желудок отвечал на них урчанием, будто соглашаясь. В животе заворочалось, боль подкатила к солнечному сплетению, и меня затошнило. Я наклонился вперёд, сжав зубы, чтобы не дать рвоте прорваться наружу.

Но рука… чёртова рука.

Она не давала забыть о себе ни на миг. Тупая, но тяжёлая боль, как глухой барабан где-то в глубине плоти, отдавала в плечо и в шею. Я посмотрел вниз, и сердце сжалось.

Культя выглядела хуже.

Ткань, уже не просто была тёмной от крови – она потемнела, почти почернела, как сгнившая. Края раны вздулись, кожа вокруг посерела, пошли пятна, похожие на грязные тени. Я чувствовал, как из-под тряпки сочится что-то густое и липкое, с запахом, от которого хотелось зажать нос.

Я отвёл взгляд. Не мог смотреть. Не хотел.

Стало ясно: моей руке – точнее, тому, что от неё осталось – хуже. Гораздо хуже. И если так пойдёт дальше… никакой погони не понадобится. Ни голода, ни жажды. Меня добьёт она – собственная плоть, предавшая меня, разлагающаяся прямо на теле. Медленно. Молча. Неотвратимо.

Снова поймал себя на том, что скатываюсь в жалость к себе. Опять. Но я оттолкнул это. Вырвал из себя, как занозу. Страдание – не то, что сейчас нужно. Оно только размазывается внутри, растекается по мыслям, как тёплая грязь. А мне нужно другое – действие.

Мне нужно пропитание. А с рукой… с ней разберёмся. Потом. Если доживу.

Сестра Майя часто говорила, что не стоит пытаться решить всё сразу. Надо делить проблему на части, как работу: шаг за шагом, слой за слоем. Только так можно справиться с болью, с бедой, с собой.

Сестра Майя…

Я сжал зубы. Да, говорила. Улыбалась. Прижимала меня к себе. А когда стоял я на той чёртовой площади, под взглядом сеньора Алвиса, она молчала. Молилась. Не за меня – против меня. Такая же, как все они. Я плюнул в сторону – в пыль, в корни, в саму память о ней. Горько. Тяжело.

Слюна была вязкой, язык прилип к нёбу. Жажда возвращалась. Вновь. Похоже, она теперь будет моей спутницей до самого конца. Я знал, где искать воду – с этим я уже справился.

Но вот с едой…

С едой всё было хуже. Намного хуже.

Где-то сверху, в густой кроне дерева, раздался резкий треск – как будто ломались сухие ветки. Затем последовали крики. Высокие, истеричные, похожие на визг обезьян, но искажённые, словно кто-то бился насмерть. Я вздрогнул, машинально дернулся в сторону, но сил почти не осталось – тело только слабо качнулось вперёд и тут же вернулось обратно, к стволу.

Я остался сидеть, уставившись вверх.

Там, в зелёной темноте листвы, творилось что-то дикое. Воздух разрывали звуки борьбы – тяжёлые удары, стук тел о ветки, обломки листьев, падающих, как пепел. Визг становился многоголосым. Больше одного существа. Много. Слишком много. Казалось, там, над моей головой, шла настоящая схватка. Дикая. Без правил. Без смысла.

Нужно было уходить. Бежать, ползти, скрыться – что угодно, только не оставаться под этим деревом. Но я не мог. Я пытался – и не мог. Тело не слушалось, будто больше не принадлежало мне. Как марионетка с оборванными нитями. Я просто сидел, прижавшись к шершавому стволу, и смотрел вверх, завороженный, словно пленник ритуала, ожидающий удара.

И, может быть, мне действительно стало всё равно. Что будет. Как. Когда.

Будто то, что шевелилось в кронах, было не страшнее того, что уже разъедало меня изнутри.

Звуки визга резко сменились глубоким, гортанным рёвом – протяжным, дрожащим, будто кто-то кричал не из лёгких, а из самой земли. Этот звук я узнал. Ревуны. Большие, агрессивные приматы. Их рев слышен за километры, и если он доносится так близко – значит, они совсем рядом.

Я знал, что с ними лучше не сталкиваться. Мы слышали про них от старших. Говорили, что ревуны могут сломать человеку руку – легко, без усилий. Особенно такому, как я: измождённому, истощённому, полумёртвому. А если они сейчас дерутся – значит, у них что-то вроде своей войны. Делёж территории, самки, пищи. Любой шум, любой чужак может стать мишенью. Мне нужно было уходить. Срочно.

Но я не мог даже пошевелиться.

Я попытался подняться, напряг мышцы – но вместо движения тело будто вжалось в землю. Я бессильно опустился обратно, осел у корней дерева. Голова тяжело качнулась, и я уставился на свои ноги – чужие, будто из глины. Они просто не слушались.

Сверху снова донёсся рев. На этот раз другой. Не торжествующий. А полный боли. Он разорвал воздух, прокатился по кронам, как вопль умирающего. За ним – тишина.

Никаких больше криков. Ни треска веток. Ни визгов. Лишь лёгкое шуршание, будто ветер выдохнул сквозь листву.

Шевеление в кронах постепенно ушло куда-то в сторону, всё дальше, затихая вглубь джунглей. Последний треск веток растворился, и лес снова стал вязким, неподвижным, будто затаил дыхание. Я перевёл своё – тяжёлое, сиплое, как будто вдыхал сквозь ржавчину. И попытался подняться.

На этот раз я сделал усилие всем телом, наклонился вперёд, упираясь левой рукой в землю, и только собрался подтянуть ноги – как что-то мокрое и тяжёлое упало мне на макушку.

Я вздрогнул. Мышцы в животе свело от паники. Всё тело рефлекторно сжалось, как у зверя перед ударом. Я отшатнулся, едва не закричал, но голос застрял в горле. Шатаясь, откатился назад, ударился затылком о ствол дерева – в глазах вспыхнули звёзды, и на мгновение мир потемнел.

Потом – снова звук. Мягкий шлёпок.

То, что упало на меня, соскользнуло и рухнуло передо мной, прямо в сухую листву. Я с трудом разлепил глаза, сжимая зубы от пульсации в черепе, и медленно посмотрел вниз.

Передо мной лежало… что-то.

Что-то живое – или совсем недавно живое. Маленькое, скрюченное, всё в крови и грязи. Тело было лёгким, но изломанным, с вывернутыми лапками и раскиданной шерстью, свалявшейся в грязные клочья. На месте живота зияла рваная рана, из которой торчали тонкие, острые кости. Голова повернута под неестественным углом, а из пасти торчал высунутый язычок. Глаза были полуприкрыты, застекленевшие, лишённые жизни.

Мёртвый. Только что убитый.

И он упал сверху. Прямо на меня.

Я посмотрел внимательнее – передо мной лежало не огромное тушище ревуна, как я подумал вначале, а небольшое тело. Маленькое, спутанное, всё в листьях и крови.

Я сразу узнал его. Игрунка. Один из тех, кого мы называли так в приюте – крошечные обезьянки с быстрыми движениями, с тонкими пальцами и выразительными, почти человеческими глазами. Мы часто видели их на краю джунглей, у заднего двора. Они сидели на ветках, смотрели на нас сверху вниз и щебетали что-то на своём языке, будто смеялись над нашими заботами.

Дети из приюта иногда подкармливали их остатками – кожурой от фруктов, черствыми корками, да и просто крошками. В ответ игрунки устраивали целые представления: дрались между собой за кусочек хлеба, кувыркались на ветках, прыгали, словно пружины. Они были как наши маленькие, дикие шуты – безобидные, смешные, свободные.