А теперь одно из них лежало передо мной. Мёртвое.

Голова была вывернута под неестественным углом. Один глаз открыт – в нём застыл тусклый блеск. Лапки всё ещё были сжаты, будто пытались за что-то схватиться. На груди – рваная рана, вокруг которой липкой коркой засохла кровь. Он был таким лёгким, что, упав, почти не издал звука – лишь мягкий шлепок.

На этот раз игрунок не выглядел ни забавным, ни безобидным. Он не был тем лёгким, стремительным существом, что прыгал по веткам и визжал от радости. Всё его тело – от макушки до лап – было залито кровью и заляпано грязью. Шерсть слиплась, потемнела, местами выдрана клочьями, а там, где осталась, торчала мокрыми иглами, обнажая серую кожу.

Голова была вывернута под таким углом, что казалась почти отсечённой. Пасть распахнута, обнажив мелкие жёлтые зубы, словно в беззвучном крике. Один глаз вывалился из орбиты, другой – закатился, оставив только мутную, мёртвую белизну.

На боку зияла рваная рана. Края её были рваными, будто когтями или зубами. Из разорванной плоти торчали тонкие, блестящие от крови кости – изогнутые, как спицы, белые, с розовыми краями. Живот был вспорот, внутренности вывалились, будто кто-то торопился добраться до сердца и не стал церемониться.

Похоже, драка закончилась не в пользу игрунка.

Впрочем, в джунглях по-другому и не бывает. Здесь не спасают ни ловкость, ни крики, ни жалость. Здесь выживает тот, кто сильнее, злее, быстрее. И если уж такая быстрая, юркая тварь, как он, закончила вот так – то что уж говорить обо мне, о полуживом мальчишке с перебинтованной культёй и пустым желудком?

Мне, наверное, ещё повезло. Повезло, что с момента побега я ещё не встретил того, кто способен закончить мой путь окончательно.

Я сидел, не двигаясь, уставившись на это крошечное тело. Не мог оторваться. Как загипнотизированный. Как будто в нём было что-то большее, чем просто мёртвый зверёк.

Игрун лежал на боку, и один его глаз – мутный, затянутый плёнкой – казался направленным прямо на меня. Словно смотрел. Словно ждал. Или… осуждал. На перекошенной морде всё ещё застыла гримаса – может быть, боли, а может, злой насмешки. Открытая пасть, изогнутая, будто в ухмылке, казалась вопросом. Или вызовом.

Я понимал, что должен встать. Должен идти. Но тело отказывалось. А взгляд этого маленького существа держал меня на месте – как игла, вонзённая в душу.

Нужно было убрать его. Подальше от меня. Что-то внутри шептало – если он упал сюда, значит, те, кто его разорвал, были где-то рядом. И могут вернуться. За добычей. За тем, что оставили. А может быть – просто поиграть с тем, что ещё тёплое.

Я почувствовал, как по спине медленно ползёт холод. Не от страха. От предчувствия.

С усилием вытянул вперёд руку – левую, единственную, что хоть как-то слушалась. Пальцы дрожали. Я нащупал хвост игрунка – тонкий, мягкий, ещё тёплый. Кончиками пальцев зацепил, потянул на себя. Тело послушно сдвинулось, с хрустом прижимаясь к мокрым листьям.

Оно было тяжёлым. Не от массы – от смерти, которая впиталась в него. Оно словно прилипло к земле, не желая уходить. Я стиснул зубы, подтянул чуть сильнее, и игрун скользнул ближе, оставляя за собой след – тонкий, алый, расплывающийся в зелени.

Я не знал, зачем делаю это. Может, хотел спрятать его. Может, просто не мог больше видеть его глаз, смотрящего сквозь меня. А может… хотел, чтобы он не достался тем, кто его убил. Хотел оставить его себе. Как напоминание. Как предупреждение.

Он ещё был тёплый. Кровь сочилась из раны – густая, липкая, горячая. Пахло железом и чем-то животным, диким. Я держал его в руках, сквозь слипшуюся шерсть чувствовал хрупкие кости, податливость плоти. Пальцы дрожали. Я уже начал было думать, что вот-вот отброшу его прочь – с отвращением, с ужасом, с тем остатком человеческого, что ещё во мне теплился.

Но тут в голове вспыхнула мысль. Беззвучная, хищная. Она вошла не как идея – как голод. Как зов. Я вздрогнул, отпрянул от самого себя. Как будто во мне что-то чужое зашевелилось.

«Нет… только не это», – подумал я, но мысль не ушла. Она осталась, прижилась, зазвучала внутри всё громче, превращаясь не в страх, а в холодную, логичную цепочку рассуждений.

В этой тьме, где не было ни света, ни тепла, ни правил, всё вдруг обрело свою чёткую структуру: я голоден. Не просто хочу есть – я умираю от голода. У меня нет еды. Нет сил. Нет шансов. И передо мной лежит тёплое тело, ещё свежее, полное жизни, которая только что ушла.

Он уже мёртв. Я не убивал его. Я не охотился. Я только… нашёл. Это не преступление. Это не зверство. Это не нарушение закона.

Это – выживание.

Внутри шла борьба. Ломало. Давило. Та часть меня, что ещё верила в добро, в стыд, в правильное – кричала. Другая – молчала, но была твёрже, холоднее. И именно она победила.

Я посмотрел на тело игрунка. И понял: другого выхода нет.

Я не стал ломаться. Не стал уговаривать себя – ни отрицать, ни молиться. Просто… замер, а потом поддался. Внутри всё затихло, как перед бурей. Я опустил взгляд на окровавленное, безжизненное тело игрунка, словно в нём не было уже ни души, ни прошлого. Только мясо. Только пища.

Медленно, будто во сне, я наклонился и вцепился зубами в рваную плоть. Кожа поддалась с влажным треском. Тепло разлилось по губам, по подбородку, по горлу. Мясо оказалось не таким, как я себе представлял – не как из кухни приюта, не как суп с жиром. Оно было живым. Скользким, упругим, солоноватым, с медным привкусом крови.

И я проглотил его. Без молитвы. Без пощады.Я откусил кусок. Горячий, влажный. Он хрустнул, когда я сжал зубы.

Глотать было тяжело – не из-за запаха, не из-за структуры. А из-за сознания, что я только что сделал. Но как только мясо скользнуло внутрь, я почувствовал, как тёплая волна пробежала по животу, по груди, растеклась по венам. Она была как жизнь. Настоящая, пульсирующая, жгучая.

Я закрыл глаза. Не от отвращения. От того, как хорошо стало.

Сознание будто выскользнуло из меня, как если бы кто-то внезапно щёлкнул выключателем в голове, и я остался наедине со своим телом – обессиленным, голодным и ведомым одними лишь инстинктами. Осталось только нутро, только животная суть – хищная, древняя, голодная. Она вырвалась наружу, как будто всё это время ждала, свернувшись в глубине, в самой тени моей души, и наконец получила свободу.

Теперь она управляла мной, а я полностью отдался ей – без остатка, без попыток сопротивления.

Я не ел в привычном смысле – я рвал, сдирал, вгрызался, забыв, что такое человеческие руки, забыв, что когда-то ел из тарелки. Делал это зубами, руками, культей, в которой почти не чувствовал боли. Сдирал шерсть, пробирался сквозь мокрую, вязкую плоть, чувствуя, как густая, маслянистая кровь течёт по подбородку, капает на землю, пропитывая её теплом. Под зубами хрустели мелкие кости, трещали хрящи, и каждый звук лишь подстёгивал, заставляя копаться глубже, искать не просто еду – искать силу, жизнь, суть, оставшуюся в этом теле.

Я добрался до грудной клетки и разорвал её, чтобы достать печень – плотную, тёплую, тяжёлую. Схватил, откусил и проглотил, почти не разжёвывая, чувствуя, как жар разливается по животу, наполняя меня изнутри, проникая в мышцы, в кости, в самые пальцы, даже в мозг. Он оживлял, поднимал изнутри, как лекарство, как огонь.

Я делал это, словно уже делал сотни раз – без отвращения, без стыда, без колебаний и сомнений. И в тот момент во мне жила лишь одна мысль – выжить.

Любой ценой.

Наконец я закончил. Осталась только голова – с раскрытой пастью и стеклянным глазом, уставившимся в никуда – и часть внутренностей, которые уже не поддавались ни зубам, ни желанию. Всё остальное было съедено. Разорвано. Поглощено.

Я был переполнен. Медленно, тяжело вытер рот тыльной стороной левой руки, размазав по коже алую кровь, оставив на запястье жирный след, как метку. Пахло мясом. Мною. Живот тихо урчал, удовлетворённо, тяжело, как у хищника после охоты. Я был сыт. Не просто сыт – наполнен.

Они для меня теперь – ничто. Я один. Уйду. Выживу. И сделаю всё, что нужно, чтобы остаться в живых.Прислонившись к стволу дерева, я прикрыл глаза. В голове была не тишина – гул. Но я решил оттолкнуть всё: мысли о грехе, о вине, обо всём том, что вдалбливали в меня в приюте. О тех словах, что читала над нами сестра Майя, о правилах, о наказаниях, о божьем суде. Всё это больше ко мне не имело отношения. Я ушёл. Ушёл от них – и от их Бога. Значит, и от их законов.

А потом… потом я найду проклятого Пауля. Я найду его, и всё, что он сделал – всё, что он забрал, всё, что разрушил – вернётся к нему в полной мере. Пусть он будет проклят. Пусть вместе с ним горит в аду сеньор Алвис, и все, кто стояли рядом, кто молчал, кто отворачивался.

Я один теперь. Но это значит, что никто меня не остановит.

Не заметил, как провалился в глухой, вязкий сон, без снов и мыслей – просто исчез из мира на какое-то время. Проснулся сам, без звуков, без движения рядом, без страха. Просто открыл глаза.Кажется, я всё-таки заснул после того, как поел.

И понял – мне снова повезло. Из всех живых существ, что кишат в этих лесах, меня почти никто не тронул. Лишь несколько жуков ползали по плечу, и какой-то белый червь залез под ворот одежды. Я с отвращением стряхнул их. И вдруг заметил: мне стало лучше. Не так, чтобы совсем – но ощутимо.

Я попытался встать. Напрягся, опёрся левой рукой о корни, медленно вытянул ноги – и поднялся. В глазах потемнело, ноги дрожали, но я удержался. Сделал пару неуверенных шагов, покачнулся, но не упал. Дышал тяжело, но ровно.

Я поднял голову. Сквозь ветви увидел солнце – оно уже шло к закату, значит, я проспал почти полдня. Хорошо это или плохо – не знаю. С одной стороны, я потерял время. С другой – набирался сил. И сейчас, впервые за долгое время, у меня были силы идти.

Я снова выбрал направление – ориентируясь по солнцу. Его свет теперь бил мне в спину, оставляя передо мной прохладную, тёмную тень. Значит, нужно двигаться вперёд.

Я шагнул вперед и начал продираться сквозь джунгли – медленно, упорно, вырываясь из объятий веток и лиан. Мне казалось, что эти леса непроходимы, что они нарочно сжимаются вокруг, как клетка. Но теперь я знал: если ты жив, ты можешь идти. И если ты идёшь, значит, ещё не проиграл.