Как я мог забыть?

Но я забыл. Хоть на секунду.

Я попытался успокоиться. Злость вновь взяла своё, накрыв, как мокрая тряпка, и заглушила панику. Дышать стало чуть легче. Я опустил взгляд и начал рассматривать культю.

Плотная тряпка, которой была обмотана рана, уже напиталась кровью. На её краях проступили тёмные пятна, а там, где ткань сдвинулась, виднелась живая плоть – серая, блестящая, будто влажная, изрезанная и вздутая. Кожа вокруг стала багрово-синей, отёчной, и в темноте на ней поблёскивали капли – не то гноя, не то сукровицы. Оттуда шёл запах – тяжёлый, солоноватый, с примесью чего-то тёплого, почти мясного.

Я не знал, зачем вообще потянул к себе руку. Всё было инстинктивно – тело само сделало то, чего не успел осознать разум. И, будто в ответ, накатила тошнота. Резкая, кромешная, как судорога. Меня скрутило.

Я согнулся пополам, уткнувшись лбом в кору дерева, вцепившись левой рукой в ствол, будто пытался не провалиться внутрь земли. Рот наполнился горечью, и я вырвал – тяжело, судорожно, выплёвывая остатки пустоты, потому что в животе уже давно ничего не было.

Только желчь. Горькая, обжигающая. Как всё, что осталось от моей жизни.

Рука выглядела паршиво. Даже в темноте было видно – ничего хорошего там нет. Ткань напиталась кровью, рана явно начала воспаляться, и запах становился всё сильнее. Но, к моему удивлению, боль была не такой, как раньше. Всё ещё жгло, да, всё ещё пульсировало – но уже не резала вглубь, а больше напоминала тупую, тянущую тяжесть. Терпимую. По крайней мере пока.

Может, не всё так плохо, как выглядело. Или я просто начинал привыкать к боли.

Но ясно было одно: рано или поздно с этим придётся что-то делать. Иначе рана убьёт меня медленно, но точно.

Я выпрямился, с усилием вытер рот запястьем – рука дрожала, но слушалась. Потом опустился на корточки и начал собиратьверёвку. Хотел соорудить хоть что-то – подобие мотка, связку, петлю. Что угодно, чтобы не идти вглубь джунглей с пустыми руками.

Но было сложно. Очень.

Я ведь правша. А теперь всё, что у меня было – это левая рука. Словно чужая. Слабая, неуклюжая. Она делала не то, что я хотел. Пальцы не слушались, моток разваливался, узлы не завязывались. Меня начинало трясти от злости, но я сдерживался. Сжав челюсть, глядел в темноту и продолжал возиться, как мог. Потому что выбора не было.

Мне было трудно. Чертовски трудно. Лоб покрылся липким потом, и он стекал по щекам, по шее, щекотал грудь, будто муравьи. Левой рукой, неуклюжей, как у младенца, я пытался совладать с верёвкой. Она путалась, цеплялась за пальцы, скользила. Я почти завершил моток, но понял – один конец слишком короткий. Бесполезный.

Я посмотрел на него, потом на землю – взвесил в уме, что делать.

Решил: пусть остаётся.

Пусть найдут. Пусть увидят, что я развязался и ушёл. Пусть думают, что у меня есть нож. Или – ещё лучше – мачете. Пусть боятся. Пусть вообразят, что я не просто сбежал, а ушёл готовым. Сильным.

А если вдруг вздумают гнаться – если решат вернуть меня обратно, как потерянную скотину, – пусть знают: я уже не тот. Я не тот мальчишка, что стоял на коленях перед пнём, плакал и и искал взглядом сострадания.

Я не хотел, чтобы за мной гнались. Особенно сейчас – с раной, с дрожью в теле, с онемевшими ногами. Но если уж это случится, пусть их догонит страх. Не я.

Пусть бегут от меня, а не за мной.

Мои бывшие «приятели» – те, кто никогда не былимне таковыми – пускай знают: я больше не один из них. И не буду – никогда.

Я сделал первый шаг – осторожный, будто по краю обрыва. Рукой раздвинул плотные заросли, хлестнувшие по лицу мокрыми листьями. Через пару метров наткнулся на вытоптанную тропу. Узкую, но чётко различимую даже в ночи – земля была утрамбована, а трава по краям примята. Значит, по ней ходят. Часто.

Скорее всего, эта тропа вела в приют. Вниз, в долину. Туда, откуда меня привезли. Туда, где я оставил боль, позор… и тех, кто больше не был мне ни близкими, ни даже людьми.

Ориентиров вокруг не было – только ночь, джунгли, мокрые, шумные, пахнущие гнилью и страхом. Я не знал, куда идти. Но одно знал точно – не назад.

Я резко развернулся. Вернулся к тому самому дереву, с которого началось моё новое существование. Обошёл его с другой стороны и пошёл в противоположную сторону – в гору. Туда, где земля поднималась, а воздух становился суше. Тропа исчезла, и я шёл сквозь заросли, цепляя одеждой ветви, взбираясь вверх, с каждым шагом чувствуя, как ноги становятся ватными, но не позволяя себе остановиться.

Похоже, дерево стояло на склоне – возвышенности, с которой открывался путь вниз, в долину, к приюту. Я это понял только сейчас.

Да, подниматься было тяжело. Боль в руке снова пульсировала, каждый вдох отдавался в рёбра. Но спускаться вниз – обратно – туда, где меня ломали и оставили, где из меня сделали жертву, – было бы куда хуже.

Лучше уж идти вверх. В неизвестность. Чем обратно – в предательство.

Заросли на пригорке оказались не такими плотными, как я ожидал. Листья – широкие, влажные, местами блестящие от росы или сока, – хлопали по лицу, но не ранили. А вот стебли, на которых они держались, были гибкими и тонкими. Они хрустели под ногами, но не мешали – уступали дорогу, ломались под тяжестью шагов. Я шёл легко. Почти не чувствуя, что путь идёт вверх.

Пожалуй, легче, чем ожидал.

Но внутри нарастало другое – жажда. Она подкрадывалась не сразу, а медленно, как змей, скручивающийся в животе. Я понимал: долго так не протяну. Особенно с раной, с потерей крови. В голове стучало, и мысли становились вязкими, как воздух вокруг.

Мне срочно нужно было найти те самые растения с влагой. Я знал, как они выглядят. Помнил. Но ночь делала всё одинаковым – тени, деревья, листья. Всё сливалось в одно. Я остановился. Глубоко вдохнул, сдерживая нарастающую тревогу.

План у меня был – идти, идти до тех пор, пока не почувствую, что уже нельзя возвращаться. Но он не учитывал реальность. Он не говорил, что ты будешь стоять посреди темноты, в одиночестве, с пересохшим горлом, и не понимать – остался ли ещё в тебе хоть глоток сил.

Я медленно обернулся, вглядываясь в окружающий мрак. Он шевелился, дышал, будто сам лес жил и наблюдал за мной.

Я нашёл её случайно – толстую, тугую лиану, оплетающую дерево, как канат. Пальцы сразу почувствовали нужную кору – шершавую, живую. В темноте всё кажется ближе. И глуше. Лес дышал, но без звуков. Только шорохи, как если бы кто-то ходил по мокрой листве босиком.

Обхватил лиану плечом, зажал между колен. Без кисти правой руки всё дольше, всё через силу. Уперся лбом в ствол, навалился телом. Медленно, с хрустом, она надломилась и осела, будто сдалась.

Я перехватил обрубок левой рукой, подтянул к себе. Срезался неровно, рвано, но по краю сразу выступила влага. Едва различимая, блестящая – даже в этой темноте. Я поднёс губы.

Вода хлынула неожиданно. Холодная. Тихая. Пахла сырым деревом и ночью. Глотки были короткие, неловкие. Я пил, жадно, но старался не пролить. Она уходила внутрь, будто затыкала пустоту.

Тьма вокруг сгущалась. Где-то слева прошуршало. Я замер. Не дышал. Потом опять пил – уже медленно, сдержанно.

Напившись досыта, я откинул в сторону пустую стеблину, из которой только что высосал капли мутной влаги. Она шлёпнулась в траву, словно обмякшее тело, и тут же исчезла в тени, как будто её и не было.

Я вытер рот запястьем, тяжело вдохнул и шагнул дальше – в темноту, в заросли, что гудели жизнью, но не обещали ничего, кроме неизвестности. Воздух стал тяжелее, липкий, будто тянул за собой. Каждый шаг вперёд был как решение: остаться живым – или сломаться.

Я боялся сбиться с пути. Вернее, с того направления, которое сам себе придумал – прочь от приюта. В голове не было карты. Только интуиция. Но я держался одного правила: в гору. Значит – подальше. Значит – вверх, прочь из долины, где остались они.

Я знал: пока подъём продолжается, я иду туда, куда надо.

Иногда склон становился пологим, почти незаметным, и я начинал паниковать – неужели сбился? Неужели тропа ведёт обратно? Но стоило земле снова пойти вверх, хотя бы чуть-чуть, как страх отступал. Я ловил этот момент, как дыхание – когда ноги напрягались, когда грудь тянуло вверх, когда листья чуть чаще били по лицу, – и понимал: я всё ещё выбираюсь.

Каждый шаг вверх был как вызов – этим джунглям, этой ночи, моему прошлому.

Я шёл. Шёл, шёл и шёл.

Каждый шаг отнимал остатки сил, сжигал последние крохи энергии, что ещё держали меня на ногах. Адреналин, что раньше гнал меня вперёд, начал угасать. С его уходом пришла усталость – тяжёлая, вязкая, как болотная вода. Боль в руке вернулась с новой силой, тупая и глухая, но теперь она не жгла – она тянула вниз, словно груз. Хотелось просто сдаться. Присесть. Прилечь. Упасть на влажную землю и закрыть глаза. Пусть джунгли делают со мной что хотят.

Я не знал, что меня двигало. Не страх. Не надежда. Что-то другое – может, злость. Может, обида. Может, просто та самая картинка, которая не отпускала – лицо Пауля, искажённое, когда он кричал на площади, выкрикивал моё имя у храма, выдавливая из себя ложь, словно мёд на нож. Всё смешивалось: боль, грязь, лица, кровь, тряпка на руке, шепот сестры Майи, её взгляд в землю… и я. Один среди этого всего.

Но я всё равно шёл. Сгибался, спотыкался, цеплялся за стволы, вздрагивал от каждого звука. Иногда полз. Но не останавливался.

В какой-то момент земля под ногами стала ровнее. Воздух чуть посвежел. Листья перестали висеть над головой, и я понял – я вышел на гребень холма.

Зарослей здесь было гораздо меньше. Будто сама природа решила очистить эту вершину от лишнего. Я стоял на небольшом плато, высоко над всем – отсюда открывался почти круговой обзор. Впервые за долгое время я мог видеть далеко. Настолько далеко, что казалось: мир растянулся до самого края неба. Внизу лежало зелёное море – бесконечные джунгли, покрытые ещё сонной, влажной тьмой. Но эта тьма уже начала отступать.

На горизонте разгоралась заря.

Первый рассветный свет, пробиваясь сквозь тонкие облака, ложился на верхушки деревьев, окутывая их мягким сиянием, превращая в нечто новое. Всё вокруг окрашивалось в неестественные, свежие цвета: тёмный изумруд, пепельное золото, глубокий синий. Как будто кто-то заново перекрашивал мир – не спеша, мазок за мазком.

Ещё один день.

Ещё один шанс на жизнь.

И это был не просто рассвет. Для меня – это был символ. Начало чего-то другого. Нового. Не лучшего. Не чище. Но другого. Моей новой жизни.

Жизни голодной, холодной, избитой, уставшей, истощённой. С телом, которое болело и шаталось, и с рукой, которой больше не было. Но злой. Упрямой. Я знал: я не вернусь. Не буду тем, кем был.

И, впервые за всё это время, я позволил себе слабую, кривую улыбку.

Я посмотрел вверх – в небо, где свет рождался с каждой секундой – и, щурясь сквозь выступившие от боли и усталости слёзы, сделал шаг. Один. Потом другой. Я пошёл вперёд, по склону, не зная, куда ведёт этот путь.

Но теперь он был мой.