Впрочем, шеф контролировал мою работу. Недели не проходило, чтобы он не отправил мне по электронной почте требование срочно предоставить статистические данные или ответить со всей определенностью, почему кривая убийств по нашему штату упорно ползет вверх, в то время как процент остальных преступлений медленно, но все же понижается. Как будто я нес личную ответственность за то, что жителям и гостям Мексики нравилось заниматься самоуничтожением. Сегодня я тоже не мог дать начальнику полиции вразумительного ответа — почему расследование буксует, почему вслед за одним преступлением последовала подозрительно внезапная смерть служительницы Божьей. Какое-то проклятие шло по моим следам. Все мои гипотезы казались крошечными, ничтожными, подобно булавочным головкам, рассыпанным у подножия горы нестыковок и запутанности. Начальник, как вы уже понимаете, человек грубого склада, в эмоциях назвал меня «бумагомарателем» — и, быть может, был прав: я тщетно чертил строки на бумаге, где холодный разум уступал место моему растерянному нутру.

В День всех святых, когда ангелы, должно быть, склоняются над землей в скорби, я отправился к единственному существу, чье молчание могло дать ответ на тяжелые вопросы, — к отцу моему, Алехандро. Он покоился среди каменных крестов на кладбище Санта Крус де Абахо.

Я положил на холодную плиту букет белых калл — он любил их за безмолвную чистоту, — и в растерянности стал теребить свою щетину.

— Дорогой отец… — прошептал я, и голос мой дрогнул. — Я, право, не знаю, что сказать. Прости меня, если я был резок с тобой при жизни; я не понимал тогда, как одинок бывает человек, гонящийся за истиной. Я унаследовал от тебя все самое лучшее — ум, образованность, способность мыслить — и все же я чувствую себя нищим перед лицом этого дела. Не вижу подсказок, не нахожу доводов. Быть может, я слишком земной, слишком жалкий, чтобы постичь тонкость человеческой души… или просто — глуп.

Я умолк. И вдруг — едва уловимо — я ощутил присутствие чего-то. Голос моего отца — исполненный внутренней силы — вспыхнул в моих ушах:

— Все, что я хочу и могу тебе сказать, сын мой, ты уже знаешь. Просто не решаешься признать это себе.

— Что ты имеешь в виду, отец? — спросил я, и сердце мое болезненно сжалось.

— Смерть монашки не внезапна, и она не покончила с собой. Она пыталась рассказать тебе правду — и потому буквально упала, как подкошенная.

Сомнение, подобно тени, вползло в душу мою. Я хотел возразить, но не смог.

— Или, — наконец выдавил я, — она сама причастна к исчезновению мальчика. Совершила преступление, прикрыла заказчика… а он избавился от нее, когда она стала опасна.

— Тогда скажи, — мягко отозвался голос, — зачем ей было звать полицию? Зачем просить твоей помощи, если знала, что обречена?

Я отвел взгляд к туфлям.

— Не знаю. Но как по мне, все указывает либо на сердечный приступ, либо на самоубийство. Ее комната была заперта изнутри, ни одного следа взлома. Никто не слышал крика.

— А если убийца был уже там, когда она запирала дверь? — спросил он тихо. — Или она впустила того, кому верила?

— Кого? Она жила одна на этаже. На ее окне железные прутья.

— Но следы крови, сын мой, ведь были?

— В том-то и дело, что не было. Она просто лежала на полу. Мертвая. Жизнь вышла из нее без боли и следа.

— Тогда осмотри ее тело снова. — Голос стал тверже. — Сантиметр за сантиметром. Прислушайся не к тому, что видишь, а к тому, чего не видишь.

Я с трудом перевел дыхание.

— Подозреваемый?

— Ммм… Подозреваемый будто есть и будто бы его пока нет. Я уже готовился арестовать настоятеля Рафаэля, его я обвиняю в похищении и насильственном удержании лиц несовершеннолетнего возраста, но сегодня мне сказали… он в Ватикане.

— В Ватикане… Как-то странно это все, я считаю, — голос отца растаял в легкой, почти печальной усмешке.

Сам не знаю почему, но я попытался представить настоятеля Рафаэля в залах Ватикана — среди фресок, мраморных статуй и безмолвных коридоров, где каждое эхо кажется частью многовековой тайны. Но образ не складывался. Слишком уж контрастировало это место с тем, что я знал о нём: с тёмными делами, с исчезнувшим подросткам, с атмосферой тревоги, которая следовала за ним по пятам.

Размышляя об этом, я и не заметил, как добрался до дверей морга.

Я знал патологоанатома только по подписи, которая десятки раз попадалась мне в делах. Но видел его впервые. Репутация шла впереди него: блестящий студент, которого коррумпированная привычка брать «неофициальные гонорары» превратила в человека без остатков былого благородства. Сегодня я смотрел на него как на одного из легальных взяточников в белом халате — равнодушных стражей смерти.

Я явился в морг к семи часам с помятым жизнью и дурной привычкой лицом. Здание, где помещался этот клуб трупов, находилось на таинственной маленькой задней улице, куда еще не успели пробраться репортеры. На крыльце меня встретил седоволосый коротко остриженный доктор. Он докурил сигарету, затушил ее каблуком своих дорогих туфлей, бросил на меня выражающий уважение взгляд, улыбнулся, потом провел внутрь. От едкого запаха в холле у меня немного закружилась голова и врач вовремя подхватил меня под локоть, чтобы я не полетел вниз.

— Благодарю, я в порядке, — пытался я сказать, пристально глядя ему в глаза, но голос изменил мне.

— Головокружение? — моргмейстер неопределенно улыбнулся, убрав руку. — Понимаю. Отвратительный запах смерти ничем не выведешь — ни хлоркой, ни освежителями воздуха, ни открытыми окнами… Ну и… Формалин не каждый переносит. Хотите воды?

Я ничего не сказал в ответ на этот взрыв заботы. Начинал привыкать к мрачному настроению морга, где само время будто бы остановилось, к странной манере человека в белом халате излагать свои мысли. Наше очное знакомство завертелось дальше по коридору и базировалось исключительно на коротких нейтральных репликах.

Находясь в холодильнике — длинной комнате, ярко освещенной электрическими лампами — закрывающимся на ключ, я заметил, что в этом учреждении все усилия были приложены, чтобы все сделать бесшумным. Даже двери двигались на немых петлях. Вообще-то я не выношу шума, но сейчас тишина, в прямом смысле мертвая, действовала мне на нервы. Меня трясло, пальцы были как лед, по ногам пробежали мурашки. Анатомист подошел к стальной стене с ровными квадратами дверец. Каждая была снабжена табличкой с номером. Он равнодушно выдвинул один из стальных лотков — тот выехал с громким пистолетным выстрелом — а на нем, под белой простыней, лежало тело монахини. Когда мысль о смерти пронеслась в моем мозгу, я невольно посмотрел на ангела вскрытия, встретив его пристальный испытующий взгляд. Он усмехнулся и тотчас надел одноразовые перчатки. Через несколько секунд простынь с тела была стянута.

— Будьте хладнокровны, сеньор.

— Покойников я не боюсь — чего их бояться. Живые — вот с кем надо быть начеку.

Тем не менее, я вздрогнул; моя душа болела от мысли, что в нескольких шагах от меня лежало бездыханное тело человека, с которым так недавно я еще разговаривал, и, несмотря на слова врача, я признавал себя ответственным за номерок, болтающийся на большом пальце.

— Итак, — произнес патологоанатом сухим тоном ведущего прогноза погоды, — субъект: женщина, возраст около тридцати лет. На самом деле точно назвать время смерти не так-то просто. Скажу больше: если нет свидетеля или если часы убитого не остановились вместе с его сердцем, определить точное время гибели человека вообще невозможно. Трупное окоченение частично проходит, полагаю, женщина умерла не более двадцати-двадцати двух часов назад. Трупные пятна выражены умеренно, расположены симметрично по спине, что говорит о неподвижности тела после смерти, — медик наклонился над трупом, приподнял веко, чтобы показать мне глаз. — Зрачки мутные, но не расширены. Сосуды склер хрупкие, стенки ослаблены, — он оставил глаз в покое и теперь проводил пальцами по шее, легко нажал на яремную вену, и добавил: — Сердечная недостаточность, внезапная. Гипоксия тканей умеренная, смерть наступила мгновенно.

— Повреждения?

— Никаких. Ни ссадин, ни кровоподтеков, следов удушья, ни следов борьбы. Смотрите сами, инспектор.

Я ничего не отвечал. Был охвачен своими собственными горестными ощущениями. Водил глазами по телу сестры Люсии почти бессознательно, и когда я взглянул на нижнюю губу ее прекрасного рта, где засохла слюна, логика запрыгала и закружилась перед моими глазами.

— Что-то не так? — поинтересовался медик.

— Что это на губе?

— Пена. Дегидратация.

Вдруг я перестал тормозить и слабая дедукция озарила меня.

— Я, конечно, медицинских университетов не кончал… Но! Вы проверяли, есть ли на теле следы чужого ДНК? Волокна? Частицы под ногтями?

— Проверял. Ноль.

— Содержимое желудка?

— Овощи, хлеб, сок.

— Токсикология?

— Возьмем все. Слюна, кровь, стекловидное тело, желудочное содержимое. Яд исключаю, — сказал он, будто ставил точку, но я продолжил:

— Исключаете — на основании чего?

В уголках глаз едва заметно дернулись «гусиные лапки».

— Отсутствуют характерные признаки интоксикации. Ни рвотных масс, ни изменения запаха желудочного содержимого.

Доктор метнулся к рабочему столу, где стоял компьютер, и тут же встал около меня, ткнув в меня уголком черной папки.

— Вот, — протянул он ее мне и одарил меня полным презрения взглядом. — Я сам печатал отчет о вскрытии. Но я догадываюсь, что вы имеете ввиду. Точнее, вижу по выражению вашего лица, что вы жаждите какой-нибудь интересной интриги, друг мой. Но, уверяю вас, смерть женщины ненасильственная. И легкие, и печень, и почки были без патологий. Все было здоровым, кроме сосудов. Так что женщина умерла сравнительно здоровой и не изнасилованной. Если человек умер — он умер и всему конец.

— Жить вообще вредно — от этого умирают.

— Вот-вот! Золотые слова! Полный отчет вы получите через две-три недели.

Около девяти я покончил с неприятными делами в морге и канул в солнечный полдень — предстояли не менее неприятные дела.

Мне начинало казаться, что сегодняшний день намерен довести меня до отчаяния. Головная боль, зародившаяся где-то у основания черепа, медленно и упрямо ползла вверх, к темени, ядовитой змеей, ищущей удобное место для укуса. Я перебирал завалы на собственном столе — груды протоколов, фотографий, — пытаясь выудить из них хоть что-то, что могло бы послужить мне опорой. Щитом. Защитой. Хоть какой-то зацепкой: снимком, предметом, словом, взглядом, — чем угодно. Но время — этот ленивый, вредоносный бог — тянулось долго и нудно. Стрелки, казалось, двигались через силу. Мистика, да и только.

Похититель мальчика, возможно убийца сестры Люсии… он ведь не призрак. Не может быть невидимкой. Такой маньяк — с его методичностью, с его хищным расчетом — не приходит из пустоты. Он наблюдал. Он выбирал. Он знал, кого похитить, кого убить, кого оставить в живых лишь затем, чтобы мучить страхом. Не бывает, чтобы подобный психопат проходил незамеченным.

И все же — ничего. Ни одного внятного свидетельства. Ни одного голоса, который можно было бы принять всерьез. Звонки поступали один за другим, телефоны криминалистического отдела буквально взвывали от нагрузки, но среди всех этих испуганных шепотов и пустых домыслов — ни одного зерна истины. Мальчика Диего так и не нашли — ни живого, ни мертвого. И чем дольше длилась эта тишина, тем громче в моих ушах звучало безмолвие.

И вдруг — как вспышка — я вспомнил. Едва ступив на порог собственного дома, я почувствовал странный запах миндаля. Он скользнул мимо, как непрошеная тень, и исчез. А потом вернулся — в комнате сестры Люсии, вплетенный в ее смерть так же, как в мою память. Не аромат — предупреждение.

Я не успокоюсь, пока не найду его источник.

Пока не пойму, что именно преследует меня — запах или тот, кто его оставляет.

Несколько дней спустя ко мне явился мой старый новый напарник — детектив Рауль Кабрал, назначенный мне в помощь начальством, и не с пустыми руками. Он уселся на стул напротив, вынул из кармана джинсов пачку сигарет. Обычно, когда этот добросовестный сыщик заходил ко мне по делу, он стоял над душой зависшим призраком, не желая опускаться на стул. Сейчас же он сел, и мы могли смотреть друг другу прямо в глаза, не пряча наших следовательских мыслей. Вероятно, блюститель порядка намеревался у меня задержаться. Я обратил внимание на его взгляд — это был взгляд человека с истощенным запасом симпатии к людям. Охота за правдой сделала из него холодно-равнодушного полицейского. Он вытащил сигарету, зажег и медленно затянулся. Дым извивался вверх кольцами. Отойду от темы и признаюсь сразу, что при первой встрече Кабрал мне не понравился — его внешность и манера держаться слишком точно вписывались в образ «золотой молодежи» — в ту пору у меня были на этот счет собственные предубеждения. Четкие, несколько жесткие черты лица, ранняя благородная седина, наводившая на мысль, что в молодости волосы у него были угольного цвета, поджарая фигура — все это вызывало устойчивые ассоциации с экранным типажом из дорогостоящих боевиков о плохих парнях. Кабрал носил хорошие туфли, безупречные костюмы, галстуки и запонки, которые всегда сочетались с идеально белыми, накрахмаленными рубашками. Я ни разу не видел его не при полном параде, может, поэтому у него не было отбоя от женщин, У Кабрала было профильное образование. В прошлом он преподавал в полицейской академии. Начинал обычным оперативником, затем работал под прикрытием в группе взяточников, позже его перевели к нам. Теперь он занимается допросами. В этот отдел случайных людей не берут: необходимы аналитический ум и жесткий внутренний стержень, чтобы ломать сопротивление подозреваемых. Иногда мне кажется, что этих качеств недостаточно — требуется еще нечто, что трудно выразить словом.

— Я несколько часов допрашивал духовника, — начал он, извлекая из внутреннего кармана пиджака микрокассету и осторожно кладя ее на стол. — Я был ошеломлен. То в уголках его глаз вспыхивала редкая мужская слеза, то голос дрожал, то инок бледнел, то вдруг краснел. Это был не допрос, а театр, — Кабрал откинулся на спинку стула, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, освобождаясь от внешней условности. — Сидит, значит, послушник прямо, как натянутая струна, с изящно сложенными руками на коленях, весь такой благостный. Знаю, ничего нет бесполезнее или вреднее, как привычка вмешиваться в чужие дела, но послушай, у бедного священника на запястье часы — как моя годовая зарплата, туфельки ручной работы, не из дешевых. Тот, кто отмывает деньги, как правило выстраивает образ святости, использует веру как прикрытие. Отец Рафаэль полагал: ищейка католик — клюнет, и его можно обвести вокруг пальца.

Я не ответил. Поставил кассету в плейер. Я слушал внимательно, анализируя каждое слово служителя Божьего, разгадывал код. Выискивал хоть малейшую зацепку, намек на нечто странное, доказательство того, что человек из монастыря скрывает, а может и вовсе участвует в преступлении.

Я встал и закрыл дверь в кабинет. Тихий голос на пленке продолжал:

«… я уже несколько раз видел подозрительное поведение Диего. Последнее время он таскал с собой стопку странных рисунков. Его вид был отрешенный, он все время кричал и плакал.

Кабрал (на записи): Как вы реагировали на его истерики?

Отец Рафаэль: Молился, говорил с ним, старался успокоить его чувства.

Кабрал: Почему вы выступали против медицинского наблюдения и помощи психолога? Диего — особый ребенок с особенным диагнозом. Ему был необходим уход, который никто в обители обеспечить не мог.

Отец Рафаэль: Я боялся.

Кабрал: Чего именно?

Отец Рафаэль: Мальчику морально вредили визиты в клинику. После них он становился серьезным и угрюмым. Господи, да я просто хотел уберечь его от неприятных ему людей и хотел, чтобы у него было нормальное детство!

Кабрал: У него априори не было нормального детства судя по тому, с какой семьи его забрали и что он в ней пережил. Если у ребенка появлялись приступы, молитва их не вылечит.

Отец Рафаэль: Я не могу назвать это приступами. Его единственной ошибкой можно было счесть склонность переходить границы дисциплины, но в других отношениях он был прекрасным немного капризным мальчиком, и мы не требовали от него ничего больше. Если ребенок негодует или испуган, нам нужно за каждым разом бежать в госпиталь?

Кабрал: Где может быть Диего?

Отец Рафаэль: Святые угодники, я не знаю.

Кабрал: Тогда объясните, где вы находились в день его исчезновения?

Отец Рафаэль: В тот день я вынужден был покинуть монастырь. Дело требовало личной встречи с филантропом — патроном нашего монастыря. После встречи у меня был запланированный визит к кардиналу в Ватикан.

Кабрал: Патрон. Расскажите о нем.

Отец Рафаэль: Я обещал не разглашать тайну человека, предпочитавшего анонимно и бескорыстно помогать нам.

Кабрал: При исчезновении вашего воспитанника и смерти монахини вы обязаны раскрыть все, что известно. Вы понимаете, что рискуете оказаться в тюрьме? А этот ваш филантроп-инкогнито и кардинал — единственное доказательство невиновности.

Последовала долгая пауза.

Отец Рафаэль: Послушайте, сын мой, моя встреча с меценатом и поездка заграницу — необходимость, а не побег. Боже упаси. Я здесь, чтобы сотрудничать с вами, потому что я в скорби, я разбит.

Кабрал: Ваш «патрон» — кто? Имя. Фамилия. Контакты.

— Вот здесь, — детектив Кабрал нажал на «стоп» на плеере, — выражение его лица изменилось. Его трудно было определить однозначно. Оно стало набожным и одновременно напряженным, словно он знал о своем патроне нечто постыдное, о чем не мог сказать вслух ни при каких обстоятельствах. Сжатые губы, круглые, потерявшие цвет глаза и застывшее выражение уязвленной добродетели усиливали это впечатление. На него невозможно было смотреть долго, не задавшись вопросом, что за человек этот патрон, если его одно имя оставляет такой след на лице отца Рафаэля. Мне казалось, он охотно унижает себя и собственное положение, принимая у него деньги.

— Богатые, но вульгарные люди, стремящиеся подражать высшему обществу, нередко получают удовольствие от власти над теми, кто слабее, — сказал я. — Включай дальше.

Отец Рафаэль (на записи): Мария Могуэль — женщина, много лет поддерживающая наш приют.

Наступила пауза. В тишине звучал только сухой скрип шариковой ручки — Видимо Кабрал делал пометки.

Кабрал: Вернемся к Диего. Он легко сходился с людьми? Мог ли сам заговорить с незнакомцем — например, за пределами приюта? Пошел бы за тем, кого никогда прежде не видел?

Отец Рафаэль: Вряд ли. Он был пугливым, замкнутым. Никогда не заговаривал первым, тем более с посторонними… Да и с нашими говорил мало. А уйти один, без сопровождения воспитателя, он бы тем более не решился (отец Рафаэль расплакался).

Кабрал: Кто посещает ваш приют? Кто имеет доступ к детям?

Отец Рафаэль (успокаиваясь): Мы давно научены осторожности. Двери незнакомцам не открываем. Лишних в обитель не пускаем — мир за дверью слишком жесток. А сейчас… когда все это началось… эти знаки на стенах, эти кресты… мы вообще покой потеряли. Вы бы видели сестер — ходят, словно призраки. Едва держатся на плаву, каждую минуту на грани слез. Знаете, мы и прежде жили закрыто, но теперь — словно в осаде. Сотрудницы вздрагивают от любого стука. Все боятся, что зло уже проникло внутрь. И я боюсь.