Цитаты из книг автора «Арина Цимеринг»

— Леннан-ши привязаны к своему х… К своей жертве. И полностью зависят от нее. Я уже это говорил. Мы зависим от надежд… От самых сильных желаний… От отношения… После этой длинной речи ему пришлось взять паузу. Мешок на нем глубоко вздымался и опадал, выдавая тяжесть, с которой Киарану давался обычный разговор. После долгой тишины, не открывая глаз, он продолжил: — Я это к тому… что, если бы вы хотели, чтобы я умер… Я бы уже был мертв. И прозвучало это на вкус Кэла с упреком. Будто он был виноват в том, что с недостаточным рвением хотел от него избавиться. — Не пойми меня превратно, Киаран, — вздохнул Кэл. — Но я редко от всей души желаю кому-то смерти. Так что придется тебе еще помучиться. — Вы не понимаете, да? Глаз он не открывал, но на этот раз словно назло, а не потому, что у него не хватало сил. — Как только вы уедете… Это перестанет иметь значение. Как только вы от меня устанете, это перестанет иметь значение. Как только вы захотите, чтобы я исчез из вашей жизни… Это перестанет иметь значение. — Его губы скривились. — Человеческое сердце… Непостоянно. Так что нет никакой разницы… когда это случится.

В Надин вселился призрак, поэтому вместо нее постепенно проявлялось чужое эхо, искаженное от потустороннего голода. Но есть куда больше астральных видов, которыми может быть одержим человек. Из того, что изучал я, самым страшным были… чинди, наверное. И демоны. — Он передернул плечами. — Определенно, демоны. Если призраки и сами страдают, попав в астральную ловушку, то демоны… Им это нравится. Они получают удовольствие, мучая людей. Призраки некогда были людьми, но демоны — неестественное порождение той стороны мира, к которой мы не имеем доступа. И ничего человеческого в них нет. И ничего человеческого в них нет.

Я хочу понять, — тщательно подбирая слова, заговорила Джемма, — с чего все начинается. Где он — этот первый признак? Норман поднял глаза к небу, подумал и затем сказал: — Это чем-то похоже на деменцию. У моей бабушки была деменция, так что да, я могу сравнить… Сначала тревожность. Раздражительность. Мнительность. — Он снял очки, чтобы протереть их свитером от снега, и без них его глаза внезапно оказались больше. Джемма никогда не спрашивала, какой у него минус, но, судя по линзам, выходило, что большой. А она впервые обратила внимание. — Нежелание общаться с окружающими. Он так и стоял, взявшись краем свитера за очки и рассеянно разглядывая ведра с водой. — Человек просто постепенно… меняется. Но так сильно, что иногда ты его вовсе не узнаешь. Пока в какой-то момент не оказывается, что того, кого ты знал и любил, больше не существует. — Он отпустил свитер и повертел в руках очки, теперь разглядывая их. — И все, что ты можешь делать, — это наблюдать, как последнее напоминание о нем мучится и страдает.

Сталкиваясь с превосходящей угрозой — используй превосходящие методы.

Все, что делала Джемма, вызывало в нем подозрения. Все, что делали деревенские, вызывало подозрения у Кэла. Любая информация, которая попадала к ним в руки, искажалась и встраивалась в их версию происходящего. Так нельзя было работать: чтобы решить уравнение, нельзя подгонять цифры для получения правильного ответа.

Боярышник. Конечно. Его часто использовали в ритуалах, где требовалось восполнение энергии: он действовал как щит, отторгая порчу и негативные искажения. Пахло скверно, но Норман где-то читал, что при цветении боярышник и вправду пахнет совсем как труп. Возможно, из-за этого в некоторых культурах считалось, что кусты боярышника растут на границе миров — живого и мертвого. «В некоторых культурах». В том числе в кельтской.

— Никогда не задумывались, почему в темной магии приносят в жертву первенцев? — спросил он, спускаясь вслед за Купером. В отличие от последнего, двигающегося медленно и даже как-то неуклюже, Доу одолевал валежники и заросли с легкостью. — Значимая жертва — самая сильная жертва, — продолжил он. — Это не всегда означает, что нужно приносить в жертву родственника.

Когда-то давно — до Джеймса Кука и миссионеров, до прихода белых и их «Конституции штыка» — все леса были домом и владениями Лохиаунауа. На островах Большой воды у него было много имен: Лоно и Роно, Ронго и Оно; где-то ему молились о плодородии, где-то — об исцелении и милосердии; о дожде, здоровье, благополучии. Но суть его никогда не менялась. Бог, живущий в каждом дюйме земли, в каждом листке, в каждом лесном звуке и стрекоте, в следах животных и каплях росы. Он питал маной почву и даровал урожай, делал животных здоровыми, людей — крепкими, а лес — живым. Сухая ветка царапнула по щеке, и Кэл отмахнулся. Богом этого леса был кто угодно, но не Лохиаунауа. Не то чтобы Кэл верил в богов, языческих или авраамических, да любых — ему казалось это весьма непрактичным, — но он знал точно: земля отдает тебе то, что от тебя получает. Впитывает и хранит. И в каждом ее дюйме, в каждом листке, может быть, живет и не Бог, но — энергия. Жизнь.

Любой дух, каким бы сильным он ни был, к какому бы виду генезиса ни принадлежал, должен был среагировать. Даже если Сайлас слабее, даже если его навыков не хватило бы, чтобы его изгнать, он должен был показать себя. Так происходит работа с астральным миром. Так работает гоэтика.

гоэтика гласила: любая сущность обязана откликнуться на контакт.