Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

– Что до меня, так я нахожу, что это просто трусость со стороны Перри, – задумчиво процедил Грирсон. – Это производит такое впечатление, будто человек спасается, как крыса с тонущего корабля. Внезапно наступила тишина, всех ужаснула дерзость этих слов; никогда еще никто здесь, в стенах клуба, не наносил Броуди такой прямой обиды. Все думали, что он сейчас вскочит и кинется на Грирсона, растерзает его жалкое, хилое тело одним натиском своей звериной силы, а Броуди сидел безучастный, рассеянный, как будто не слыхал или не понял замечания Грирсона. Он точно летел в какую-то темную пропасть. Он говорил себе, что этот новый удар – самый болезненный из всех, постигших его, хотя судьба и до сих пор била его нещадно. Конкуренты не жалели денег на борьбу с ним. Десятками способов они осуществляли свои хитрые планы, но теперь, сманив Перри, они лишили его последней опоры.

– Ну ладно, если уж вам непременно хочется знать… Районный уполномоченный Манджо уезжает, так как он здесь все прочно наладил… Говорят, у них торговля идет необыкновенно бойко. – Он кротко улыбнулся Броуди и продолжал: – И они сделали к тому же ловкий ход, предложив вакантное место – очень выгодное и почетное – одному ливенфордцу. Да, они предложили, а он принял предложение. – Кто же это? – закричало несколько голосов сразу. – О, он действительно парень стоящий, этот новый заведующий местным отделением «Манджо и Ко». – Да назовите же его наконец! – Это помощник нашего друга Броуди, не кто иной, как молодой Питер Перри, – возвестил Грирсон и торжествующе помахал рукой Броуди. Посыпались восклицания: – Не может быть! – Старая вдова, его мать, будет без ума от радости! – Какое повышение для этакого юнца! – Он накинется на это место, как петух на курочку! После первого взрыва изумления по поводу неожиданной новости у всех мелькнула мысль о значении этой новости для Броуди, и наступило молчание. Все глаза обратились на него. А он сидел совершенно неподвижно, ошеломленный этим известием, и каждый мускул его большого тела был напряжен, зубы сжимали ствол трубки все крепче и крепче, как медленно смыкающиеся тиски. Значит, Перри от него уходит, Перри, на которого он в последнее время всецело полагался, поняв наконец, что сам он уже разучился торговать, и считая к тому же, что он выше этого и, хоть бы и пожелал, не способен унизиться до таких лакейских обязанностей. Громкий треск разрезал настороженную тишину: это Броуди, в приливе внезапной острой горечи, стиснул зубы с такой злобной силой, что прокусил ствол трубки. Как загипнотизированный смотрел он долгую секунду на расколотую трубку в своей руке, потом выплюнул на пол отломанный конец, снова тупо поглядел на разбитую пенковую трубку и пробормотал про себя, не сознавая, что все его слушают: – Я любил эту трубку… очень любил. Это была моя самая любимая.

– Но он, должно быть, накопил немало, этот Броуди. Он так сорит деньгами – деньги текут у него сквозь пальцы, как вода. Покупает все, чего только душа пожелает, и все самое лучшее, да еще делает вид, что это для него недостаточно хорошо. Посмотрите, как он одевается, какая у него чудная новая булавка и перстень с печаткой, и, наконец, – говоривший осторожно осмотрелся кругом, раньше чем продолжать, – посмотрите, какой великолепный замок он выстроил себе за городом! Легкий смешок пробежал среди всех слушателей, и они обменялись украдкой взглядами, усиленно подавляя веселье. – Посмотрите лучше на обувь, которую носит его старая жена, на ее нарядные платья и шикарный вид, – возразил Грирсон. – Поинтересуйтесь его счетом в банке – его дочка Несси в эту четверть внесла плату за учение в школе с опозданием на целых две недели. Заметьте, какое выражение на его надменном лице, когда он думает, что за ним никто не наблюдает. Поверьте мне, этот великий человек – таким ведь он себя воображает – начинает уже немножечко беспокоиться насчет положения своих дел. – И, сильно напирая на каждое слово, Грирсон добавил: – Может быть, я и ошибаюсь, но, по моему скромному мнению, Джемс Броуди переживает сейчас самое худшее время своей жизни. И если он вовремя не спохватится, то очутится там, куда не раз уже сталкивал других людей, – в канаве!

Слушатели молчаливыми кивками поддержали мнение Гордона, продолжая пыхтеть трубками. Один из игравших в шашки двинул пешкой, подумал, глядя куда-то перед собой, и сказал: – Время летит стрелой! Ведь, кажется, уже скоро год, как он выгнал свою дочь из дому в ту ночь, когда была такая страшная гроза? Пакстон, который славился своей памятью, подхватил: – Через две недели минет ровно год. Это памятный для всех день, несмотря на то что в Ливенфорде с тех пор никто не видел Мэри Броуди. Я утверждал и теперь утверждаю, что Джемс Броуди поступил тогда безобразно жестоко. – А где теперь девочка? – спросил кто-то. – Да говорили, что Фойли из Дэррока нашли ей место, – отвечал Пакстон. – Но это неправда. Она уехала одна, потихоньку от всех. Доктор хотел ей помочь, а она взяла да и сбежала. Я слышал, что она нашла себе место в одном богатом доме в Лондоне – ни больше ни меньше как прислугой, бедняжка! Фойли уехали в Ирландию, ровно ничего не сделав для нее. – Это правда, – подтвердил второй игрок в шашки. – Старик Фойль был совсем убит смертью сына… Ужасная история – это крушение на Тэйском мосту. Никогда не забуду той ночи. Я ходил на собрание в общину, и когда возвращался домой, в страшный ветер, то на какой-нибудь дюйм от моего уха пролетела черепица и чуть не снесла мне голову. – Это было бы бóльшим несчастьем для нашего города, чем потеря моста, Джон, – захихикал Грирсон из своего угла. – Нам пришлось бы соорудить тебе хороший памятник на площади, не хуже, чем та новая красивая статуя Ливингстона в Джордж-сквере. Подумай, какую возможность ты упустил, старина! Угоди в тебя черепица – и ты стал бы одним из героев Шотландии. – Ну уж теперь им придется новый мост делать покрепче старого, иначе нога моя на него не ступит никогда, – вмешался первый игрок в шашки, прикрывая отступление своего партнера. – Просто скандал, что столько хороших людей погибло напрасно! Я считаю, что те, кто в этом виноват, должны быть наказаны по заслугам. – Господа Бога не накажешь, дружище, – протянул Грирсон. – На то была Его воля, а к Нему иска не предъявишь, – во всяком случае, этот иск не будет удовлетворен.

Он посмотрел на часы и удивился, увидев, что день кончается и кончается его добровольное затворничество. Поднялся не спеша, широко зевнул, потянулся и, согнав с лица всякий след недавних переживаний, снова надел маску сурового безучастия и сошел в лавку, чтобы, по обыкновению, сосчитать выручку. Это всегда было приятной обязанностью, и он вносил в ее выполнение великолепную важность, словно какой-нибудь знатный феодал, принимающий дань от своих вассалов. Перри всегда предъявлял кучу блестящего серебра, частенько – несколько сверкающих соверенов, а иногда и хрустящую кредитку, и все это перегружалось в глубокий боковой карман хозяина. Проделав это, Броуди бегло просматривал список проданного товара – невнимательно, так как он знал, что Перри никогда его не надувает («Жаль мне этого теленка, если он когда-нибудь вздумает плутовать!» – говаривал он). Потом Броуди, пришлепнув оттопыренный карман, брал шляпу и, отдав последние лаконичные распоряжения, уходил, предоставляя Перри запереть лавку и опустить железные шторы. Но сегодня у Перри был какой-то необычный вид, пришибленный и безутешный. Всегда он открывал кассу размашистым жестом, самодовольным и услужливым, словно говоря: «Я, может быть, и маленький человек, но вот что я добыл для вас сегодня, мистер Броуди». А в этот вечер он выдвинул ящик робко, с заискивающей судорожной гримасой. – Очень тихий день сегодня, сэр, – сказал он кротко. – Но погода была хорошая, – возразил с неудовольствием Броуди. – В чем же дело? Сегодня повсюду такое множество людей. – О да, движение на улицах было большое, – согласился Перри. – Но очень многие… то есть я хотел сказать – некоторые, ушли к… – Он замялся. – Их завлекла витрина, – докончил он неуклюже. Броуди заглянул в ящик. Там лежали только шесть жалких серебряных шиллингов.

Волна возмущения против тех, кто хотел лишить его достигнутого положения, поднялась в нем. Он вскочил на ноги. – Пусть попробуют отнять его у меня! – воскликнул он вслух, взмахнув кулаком. – Пусть приходят все! Я сотру их с лица земли, как уничтожаю всех, кто меня задевает. На моем фамильном древе оказалась одна гнилая ветвь – и я отрубил ее. Я разнесу всякого, кто встанет у меня на дороге. Я – Джемс Броуди, и к черту все и всех! Пускай попробуют украсть у меня торговлю, отнять у меня все, что я имею, пускай! Что бы ни случилось, я всегда останусь самим собой! Он снова сел в кресло, не заметив даже, что вскочил, не сознавая, что кричит в пустой комнате, и только с жадным удовлетворением цеплялся за эту последнюю, заветную мысль.

Он страдал. Он, обладавший железной волей, не мог помешать своим чутким ушам ловить каждый звук, настораживаться в ожидании, не затихнут ли у его лавки приближавшиеся шаги; он не мог им помешать вслушиваться в малейший звук внутри лавки, словно они стремились в шуме суетливых шагов Перри различить шаги вошедшего покупателя. До сих пор он никогда не интересовался этим, а сегодня ему казалось, что звуков меньше обычного и в них нет ничего ободряющего. В окно лился яркий солнечный свет, вся слякоть оттепели исчезла, день был сухой, хрустящий и вместе с тем теплый – слабый намек на близость весны; Броуди понимал, что в такой день улицы полны людей, веселых, оживленных, наводняющих все лавки. А между тем тишину снаружи не нарушали ничьи голоса. Глухая стена перед глазами Броуди, стена соседней лавки, казалось, таяла под его пронизывающим взглядом и открывала картину кипучей, успешной торговли. После прилива презрительной самоуверенности наступила реакция, и теперь он с мучительной ясностью представлял себе людей, которые толпятся в лавке Манджо, одолеваемые жаждой покупать. Он бешено закусил губу, взял брошенную было газету и сделал попытку читать; но через несколько минут, к своей досаде, поймал себя на том, что опять, как загипнотизированный, смотрит на стену перед собой. Он с тоской вспомнил, как приятно было раньше сидеть, развалясь в кресле, – ведь только это он и делал у себя в лавке, – следя сквозь полуоткрытую дверь за Перри и теми, кто заглядывал сюда, в его владения. Все обязанности исполнялись Перри, который по его хозяйскому приказу доставал с полок, приносил, показывал товар, сам же он ни разу не встал на лесенку, не поднял руки к полкам, не завязал пакета. Большинство покупателей он просто игнорировал; к некоторым выходил, небрежно кивал им, иногда брал в руки шляпу, показанную Перри, проводил рукой по тулье или сгибал поля с высокомерным одобрением, всем своим видом как будто говоря: «Купите вы эту шляпу или не купите, но лучшей вы нигде не найдете». И только очень немногих, только какую-нибудь горсточку покупателей из лучших фамилий в графстве, он принимал и обслуживал самолично. Как он раньше наслаждался уверенностью, что люди обязательно, когда им понадобятся шляпы, придут к нему! Ибо в своей слепоте самодержца он едва ли отдавал себе отчет в том, что многих приводит к нему только отсутствие других магазинов, что у них до сих пор не было выбора. Теперь же, сидя в одиночестве, он с отчаянием понял, что его монополия, по крайней мере на данный момент, кончилась. Тем не менее он твердо решил не менять своего поведения: как ему раньше не приходилось гоняться за покупателями, так и теперь его не заставят это делать! Никогда в жизни он еще ни перед кем не заискивал и теперь давал себе торжественную клятву, что никогда этого не будет и впредь.

– Перестань реветь! Сейчас же перестань, слышишь! Бедная мать, крайне пристыженная, стояла в беспокойстве и нерешительности, а ребенок продолжал плакать, упорно зарываясь головой в надежное убежище – материнскую юбку. Мать трясла его за плечо, но чем яростнее она его трясла, тем громче он ревел. Она вся покраснела от стыда и досады, она и сама была близка к слезам. «И чего сунулся ко мне этот противный Броуди? Мне нужна шапка для ребенка, а не он», – подумала она сердито, беря на руки ревевшего малыша, а вслух сказала сконфуженно: – Я лучше приду в другой раз. Это такой гадкий ребенок! Я приду опять, когда он будет хорошо вести себя! Но в то время, как она приличия ради возводила эту клевету на собственного сына, возмущенный материнский инстинкт подсказывал ей решение никогда сюда не возвращаться. Она направилась к двери и скрылась бы бесповоротно, если бы Перри тихо, дипломатическим тоном не предложил вдруг из угла: – А не хочешь ли конфетку? Из потайного уголка ящика он ловко извлек большую мятную лепешку и вертел ее двумя пальцами на виду так заманчиво. Малыш сразу перестал плакать и, выставив из складок материнской юбки один большой, полный слез недоверчивый глаз, посмотрел нерешительно на конфету. При этом благоприятном симптоме мать остановилась, вопросительно глядя на сына. – Хочешь? – спросила она. Судорожно всхлипнув последний раз, мальчик доверчиво кивнул головой и протянул к Перри жадную лапку. Они воротились обратно. Конфета живо очутилась за мокрой, лоснящейся щечкой, оттопырив ее, мир был восстановлен, и Перри продолжал успокаивать ребенка, ублажать мать, ухаживать за обоими до тех пор, пока наконец не была благополучно совершена покупка, важность которой Перри сумел дать почувствовать покупательнице. Когда они уходили, он проводил их до двери все с той же суетливой любезностью и, скромно склонив голову, принял последний благодарный взгляд матери, в то время как Броуди, хмурый, надутый, отступив в глубину лавки, смотрел на них оттуда. Перри воротился за прилавок, весело потирая руки. Этот чудак уважал себя за какие-то воображаемые таланты, не придавая значения тем неоспоримым достоинствам, которые у него имелись, – проворству и сообразительности. Одержав только что победу благодаря своему такту и дипломатическим способностям, он лишь смиренно радовался, что удалось удержать покупателя на глазах у взыскательного хозяина. Он почтительно посмотрел на Броуди, когда тот заговорил. – Я не знал, что у нас в придачу к шляпам покупатели получают конфеты. – Вот все, что сказал Броуди. И ушел к себе в контору.

Неожиданно Броуди под влиянием какого-то непонятного импульса – вероятно, в приливе свирепой ненависти к конкуренту – выступил вперед, несмотря на то что покупательница явно принадлежала к низшему классу, к тому сорту людей, обслуживать которых он всегда предоставлял Перри. – Я сам займусь этим, – сказал он жестким, ненатуральным тоном. Женщина боязливо посмотрела на него, инстинктивный страх перед ним лишил ее последней, и без того слабой уверенности. Из леди, которая желала выбрать, что ей понравится, которая пришла купить на свои собственные деньги шапку, чтобы приличным образом снарядить сына в школу, подготовить его к этому первому шагу по таинственному жизненному пути, она сразу превратилась просто в жалкую, бедно одетую жену рабочего. – Прошлый раз мне отпускал вот этот молодой человек, – шепнула она нерешительно, указывая на Перри. – Я приходила сюда в прошлом году, и он мне очень угодил. Мальчик сразу почувствовал смущение матери, почувствовал и гнет, казалось исходивший от громадной мрачной фигуры, возвышавшейся над ним, и, уткнувшись лицом в юбку матери, жалобно захныкал. – Мама, я хочу домой, – всхлипнул он. – Не хочу быть здесь. Хочу домой.

– Видал чучела в окне? – спросил он рассеянно. – Да, да, как же, мистер Броуди. Новая выдумка крупных фирм. Довольно оригинально, разумеется, и современно. В первом опьянении успехом своего красноречия Перри почти возымел оптимистическую надежду, что хозяин тут же на месте закажет парочку этих заинтересовавших его моделей. Глаза его искрились воодушевлением, но он вынужден был их потупить под сверкающим взглядом Броуди, сообразив, что на этот раз он, кажется, ляпнул что-то неподходящее. – Современно, говоришь? Какой-то дурацкий музей! Перед их окнами будет собираться толпа. – Но, сэр, – осмелился сказать Перри, – разве это не желательно? Когда людей привлекает витрина, так они скорее и внутрь войдут. Это вроде рекламы. Броуди одно мгновение тупо смотрел на него, потом сердито прорычал: – Видно, тебя та же муха укусила, не терпится, чтобы и к нам повалило это стадо. Выведи поскорее заразу из своего организма, не то она будет стоить тебе службы. Перри смиренно посмотрел на него и сказал кротко: – Но ведь это было бы выгодно вам, сэр. Затем, переведя разговор на более безопасную почву, поторопился заметить: – У них, как видно, в продаже имеется полное обмундирование, сэр. Броуди хмуро кивнул головой. – А вы бы не хотели тоже расширить ассортимент, сэр, пустить в продажу хотя бы один-два новых предмета? Скажем, подтяжки или хорошую перчатку? Изящная перчатка – это так изысканно, сэр! – чуть не умолял Перри, распираемый бурлившими в нем идеями. Но Броуди оставался глух к его вкрадчивым предложениям. Не обращая на приказчика никакого внимания, он стоял, охваченный непривычной для него, внезапно возникшей потребностью самоанализа, думая о своем непонятном отступлении сегодня от неизменного, раз навсегда им заведенного порядка. Почему, спрашивал он себя, он торчит сейчас в лавке, вместо того чтобы с обычной надменной небрежностью пройти к себе в контору? Он собирается уничтожить конкурента в пух и прах, но не добьется же он этого, сидя спокойно за письменным столом и пытаясь читать «Глазго Херолд»? Он чувствовал, что должен что-то сделать, наметить какую-то определенную линию поведения. И он ходил по лавке и злился на свое бездействие, а его медлительный ум не подсказывал ему никаких конкретных способов борьбы, которой он так жаждал.