Цитаты из книг автора «Арчибальд Кронин»

Миссис Броуди надела шляпу и пальто, то самое пальто, в котором провожала Мэта в Глазго, и торопливо вышла. Она быстро миновала пустырь и направилась по дороге, огибавшей станцию, затем на углу Релуэй-роуд и Колледж-стрит остановилась перед низенькой лавчонкой, у входа в которую, над полукруглой притолокой двери, висела позорная эмблема – три медных шарика. На окне красовалась надпись грязными белыми буквами, из которых некоторые выпали, другие были разбиты, так что с трудом можно было разобрать: «Покупка золота, серебра, старых фальшивых зубов, деньги под залог», а за окном на небольшой грифельной доске красовалась более лаконичная и менее внушительная надпись мелом: «Покупаю тряпье». С тяжелым чувством стояла миссис Броуди перед этой единственной во всем достопочтенном городе Ливенфорде ссудной лавкой. Она знала, что войти сюда считалось самым постыдным делом, до которого может опуститься приличный человек. Еще страшнее было войти сюда на глазах у кого-нибудь, это влекло за собой бесчестье, позор, гражданскую смерть.

– Несси, ступай наверх и посмотри, что делает бабушка. Ничего не говори о телеграмме, только постарайся узнать, слыхала ли она звонок. Ты это сделаешь для мамы, да, девочка? Со свойственной ей быстротой соображения (которой объяснялись и ее успехи в школе) Несси сразу прекрасно поняла, что от нее требовалось, и, с жаром беря на себя эту миссию, одно из тех конфиденциальных поручений, которые она обожала, кивнула дважды головой – медленно, многозначительно – и делано небрежной походкой вышла из комнаты. Когда дочь ушла, миссис Броуди расправила телеграмму, зажатую комком в скрюченных пальцах. Хотя содержание ее запечатлелось у нее в мозгу, как выжженное, она бессознательно перечитывала ее, а дрожащие губы медленно шевелились, беззвучно произнося каждое слово: «Переведи срочно телеграфом мои сорок фунтов до востребования Марсель. Мэт». Он требует свои деньги! Свои сбережения, которые он посылал ей, те сорок фунтов, что она поместила для него в Строительную компанию. Миссис Броуди немедленно вообразила его в Марселе в изгнании, в отчаянной нужде. Наверное, с ним случилась беда и деньги ему крайне и спешно нужны, чтобы освободиться из сетей какой-то ужасной опасности. Кто-нибудь, вероятно, украл у него кошелек, его оглушили, ударив по голове мешком, наполненным песком, и ограбили, или пароход ушел, оставив его в Марселе без вещей и без денег. Уже самое название «Марсель», никогда раньше не слышанное, иностранное, чуждое и зловещее, леденило ей кровь и говорило о всевозможных бедах, грозящих ее сыну, ибо из одного уже этого непонятного и пугающего требования выслать деньги она заключила, что Мэт – невинная жертва каких-то печальных и ужасных обстоятельств. Тщательно проверяя все цифры, она убедилась, что телеграмма подана в Марселе сегодня утром – как быстро доходят печальные вести! – и рассудила, что если Мэт был в состоянии отправить ее, значит ему, по крайней мере, не угрожает сейчас никакая непосредственная физическая опасность. Может быть, он уже оправился после нападения на него и теперь терпеливо и с беспокойством ожидает только прибытия своих денег. Мысли миссис Броуди, разбегаясь по этим бесчисленным извилистым путям ее предположений, при всем их разнообразии неизбежно сходились в одном тупике – на безжалостном выводе, что деньги послать необходимо. От этой мысли она содрогнулась. Она не могла послать такую сумму. Она ничего не могла послать: все сорок фунтов, до последнего пенни, были растрачены.

– А на нашей пушке сидит воробей… Ой, вот еще один!.. Два крошечных воробушка сидят себе под дождем на нашей медной пушке… А для чего у нас стоит эта пушка, мама? Ведь она не стреляет, и ее всегда приходится чистить… Я никогда раньше не замечала, какая она смешная. Мама! Для чего она? Ну скажи же! – Для украшения, должно быть. Отец хотел, чтобы дом выглядел красивее, – отозвалась рассеянно мать из-за фортепиано. – А было бы гораздо лучше, если бы тут была клумба анютиных глазок или маленькая араукария, такая, как у Дженни Пакстон перед домом, – возразила Несси.

– Ты не должна слушать ни одного дурного слова о нем. Люди всегда говорят плохо о том, кому они завидуют.

– Значит, он приедет скоро? – Узнаешь все, когда придет время, Несси. – И, выражая вслух свои тайные надежды, она прибавила: – Он может здесь быть дней через десять, если выехал вскоре после отправления письма. – Через десять дней! Ой, как хорошо! – протянула Несси и, оживившись, запрыгала вокруг матери. – Знаешь, даже если бы Мэт не привез бус, все равно мне будет веселее, когда он приедет. Ужасно мне скучно с тех пор, как… – Она вдруг круто остановилась, наткнувшись на глухую стену абсолютно запрещенной темы. Боязливо покосилась на мать, с минуту молчала в смущении, затем, так как нагоняя не последовало, она снова заговорила, спросив по ассоциации мыслей: – Что это значит – «сидеть в луже», мама? – О чем ты еще толкуешь, Несси, не понимаю! Сыплешь, как из мешка! Дай ты мне кончить работу, пожалуйста! – Одна из девочек у нас в классе спросила меня, умеет ли мой папа плавать, потому что она слышала, как ее отец говорил, что Джемс Броуди сидит в глубокой луже.

– Мама, – спрашивала Несси в следующую субботу, – почему Мэт возвращается домой? По случаю дождя она сидела дома и надоедала матери капризным нытьем ребенка, для которого дождливое субботнее утро – величайшая неприятность, какая только может случиться за всю неделю. – Ему климат Индии оказался вреден, – коротко ответила миссис Броуди. Она свято соблюдала основной пункт принятой в доме Броуди системы, который заключался в том, что от детей следует скрывать всю внутреннюю подоплеку дел, взаимоотношений и семейных событий, в особенности если они носят неприятный характер. На все вопросы детей, затрагивавшие глубоко и отвлеченно явления жизни вообще, а в частности поведение главы семейства, у мамы был наготове один утешительный ответ: «Когда-нибудь узнаешь, дружок, все в свое время!» А когда отвертеться от ответа не удавалось, она не считала грехом прибегать к невинной и правдоподобной лжи, чтобы сохранить незапятнанными честь и достоинство семьи. – Там свирепствует ужасная лихорадка, – продолжала она. И, движимая смутным стремлением пополнить познания Несси в области географии, прибавила: – И там имеются львы, тигры, слоны, жирафы и всякие диковинные звери и насекомые. – Да как же, мама, – настойчиво возразила Несси, – а Дженни Пакстон говорит, будто нашего Мэта уволили за то, что он не ходил на службу. – Это ложь и клевета. Твой брат оставил службу так, как подобает джентльмену.

Она сидела неподвижно, совсем пришибленная, и последние гаснущие в золе искры едва намечали в темноте неясный силуэт ее скорчившейся фигуры. Долго сидела она так и ждала в молчаливом раздумье: казалось, от нее струятся печальные мысли, как темные волны, заливают комнату, сгущая мрак, создавая гнетущую атмосферу. Она сидела до тех пор, пока совсем не остыла зола в камине, дожидаясь, чтобы муж успел раздеться, лечь – авось и уснуть. Наконец она с трудом подняла непослушное тело, выползла из кухни, как затравленное животное из своей норы, и через силу стала взбираться по лестнице. Ступени, скрипевшие и стонавшие под ногами Броуди, не издавали ни единого звука под весом ее хилого тела, но хотя она двигалась бесшумно, слабый вздох облегчения вырвался у нее, когда за дверью спальни она услыхала сонное, мерное дыхание мужа. Он спал, и, ощупью находя дорогу, она вошла, сняла свою заношенную одежду, сложила ее кучкой на стуле и осторожно, крадучись, легла в постель, со страхом отодвигая подальше от мужа увядшее тело, как бедная, слабая овечка, которая укладывается подле спящего льва.

– Я больше не могла ни одной минуты скрывать это от тебя. Я чувствовала, что должна дождаться тебя. Не гневайся на него, отец! Я уверена, что он не хотел тебя огорчать. Ведь мы же не знаем, как все это было. Индия, должно быть, ужасная страна. Я так и знала, что с мальчиком что-то неладно, когда он перестал писать аккуратно. Дома ему будет лучше. Броуди кончил разбирать небрежно нацарапанные строчки. – Так что твой замечательный, дельный, славный сын возвращается домой! – насмешливо проворчал он. – Домой, к своей любящей мамаше, под ее заботливое крылышко! – Может быть, это и к лучшему, – зашептала она. – Я рада, что он вернется, можно будет подкормить его, восстановить его силы, если он в этом нуждается. – Я знаю, что ты рада, старая дура, но на это мне решительно наплевать. – Он снова с отвращением взглянул на измятое письмо, скомкал его и яростно швырнул в огонь. – Почему он бросил такую хорошую службу? – Я знаю не больше твоего, отец. Должно быть, он нездоров. Он всегда был такой хрупкий. Тропики не место для него. – «Хрупкий»! – злобно передразнил он ее. – Это ты, пустая голова, сделала из него неженку своим дурацким баловством. «Ах, Мэт, дружок, поди сюда, к маме, она даст тебе пенни. Не обращай внимания на отца, ягненочек мой, поди сюда, и мама приласкает своего дорогого мальчика». Вот отчего он бежит обратно домой, под твой грязный фартук. Да если это так, я обкручу его шею тесемками этого самого фартука и задушу его! «Пожалуйста, скажи об этом отцу», – иронически процитировал он на память приписку из сожженного письма. – У него даже не хватило храбрости самому написать мне, у этого жалкого, безмозглого щенка! Он поручает своей нежной, кроткой мамаше передать важную новость. Да, храбрый малый, нечего сказать! – О Джемс, утешь меня немного! – взмолилась миссис Броуди. – У меня такая тяжесть на душе! Я не знаю, что случилось там, и эта неизвестность меня просто убивает. Я боюсь за свое дитя. – Утешать тебя, старуха! – протянул он. – Недурно бы я выглядел, обнимая этакий скелет! – Затем уже другим, жестким тоном продолжал: – Ты отлично знаешь, что противна мне. Ты для меня все равно что пустая консервная жестянка! Ты и жена такая же негодная, как мать. Твой помет отличается: одна уже осрамила нас на весь город, а теперь и второй, видно, собирается сделать то же. Да, он на хорошей дороге, делает честь твоему воспитанию! – Глаза его вдруг потемнели. – Смотри не суйся только к моей Несси. Она моя. Ты пальцем ее касаться не смей! Не суйся к ней со своими дурацкими нежностями и потачками, или я тебе голову разобью. – Но ты не лишишь его крова, отец? – стонала миссис Броуди. – Ты не выгонишь его?

Он заметил, что в кухне еще светло – явление и необычайное, и тревожное, так как в те вечера, когда он возвращался поздно, все огни в доме бывали потушены и только в передней горела лампа, оставленная, чтобы освещать ему путь. Он посмотрел на часы – было половина двенадцатого, – потом снова на луч света, пробивавшийся в полутемную переднюю из-под закрытой двери. Хмурясь, положил часы обратно в карман, прошел через переднюю и, с силой рванув дверь, ввалился в кухню; здесь он остановился, выпрямившись, оглядывая комнату и фигуру жены, которая сидела скорчившись над золой давно потухшего камина. При входе мужа она, несмотря на то что нарочно поджидала его, вздрогнула, испуганная этим внезапным вторжением его угрюмого, невысказанного недовольства в ее унылое раздумье. Когда она в смятении обернулась и Броуди увидел ее красные, воспаленные глаза, он еще больше рассвирепел. – Это что такое? – спросил он. – Что ты делаешь здесь в такой час, почему сидишь и таращишь на меня свои закисшие глаза? – Отец, – шепнула она, – ты не рассердишься, нет?.. – Чего ты тут хнычешь, какого черта! Разве такого приема заслуживает он, Джемс Броуди, да еще сегодня вечером? – Не могла ты лечь спать раньше, чем я вернусь? – зашипел он на нее. – Чтобы я тебя больше не видел здесь, старая неряха! Да, приятно возвращаться домой к такой прекрасной супруге! Может быть, ты надеялась, что я погуляю с тобой в эту чудную лунную ночь и буду ухаживать за тобой, как влюбленный? В тебе столько же соблазна, сколько в старой сломанной трубке!

Виски придало его походке упругость и юношескую легкость. Он готов был шагать через горы, такую живительную бодрость ощущал и в себе, и в чудесном воздухе. Тело его горело, в нем бродили чувственные желания, и, проходя мимо спящих домов, он представлял себе скрытую интимную жизнь темных спален и с саднящим чувством обиды твердил мысленно, что ему надо на будущее время дать выход этим подавленным желаниям.