Он заметил, что в кухне еще светло – явление и необычайное, и тревожное, так как в те вечера, когда он возвращался поздно, все огни в доме бывали потушены и только в передней горела лампа, оставленная, чтобы освещать ему путь. Он посмотрел на часы – было половина двенадцатого, – потом снова на луч света, пробивавшийся в полутемную переднюю из-под закрытой двери. Хмурясь, положил часы обратно в карман, прошел через переднюю и, с силой рванув дверь, ввалился в кухню; здесь он остановился, выпрямившись, оглядывая комнату и фигуру жены, которая сидела скорчившись над золой давно потухшего камина. При входе мужа она, несмотря на то что нарочно поджидала его, вздрогнула, испуганная этим внезапным вторжением его угрюмого, невысказанного недовольства в ее унылое раздумье. Когда она в смятении обернулась и Броуди увидел ее красные, воспаленные глаза, он еще больше рассвирепел.
– Это что такое? – спросил он. – Что ты делаешь здесь в такой час, почему сидишь и таращишь на меня свои закисшие глаза?
– Отец, – шепнула она, – ты не рассердишься, нет?..
– Чего ты тут хнычешь, какого черта!
Разве такого приема заслуживает он, Джемс Броуди, да еще сегодня вечером?
– Не могла ты лечь спать раньше, чем я вернусь? – зашипел он на нее. – Чтобы я тебя больше не видел здесь, старая неряха! Да, приятно возвращаться домой к такой прекрасной супруге! Может быть, ты надеялась, что я погуляю с тобой в эту чудную лунную ночь и буду ухаживать за тобой, как влюбленный? В тебе столько же соблазна, сколько в старой сломанной трубке!