Оксана была крепко привязана верёвками к стулу. Она была очень бледной. Самсонов кормил её и давал пить, но девочка ненавидела его как мучителя, как того, кто решился пленить живое существо. Оксане повезло, что Модесту Ильичу были противны изнасилования. Своими глазами он впирался в девочку, а затем пытался играть на пианино. Исходящие звуки были очень противными – уши девочки часто болели после музыкальных сеансов. Самсонов практически всегда погружался в музыку и с большим трудом из неё выплывал, а вот Самсонова была довольна заботливой: она могла угощать Оксану конфетами, ирисками или пастилой. Поначалу Мария Андреевна показалась девочке доброй женщиной, но мнение пленницы достаточно быстро переменилось после того, как Оксана попыталась сбежать. Модест Ильич впал как-то в очередной творческий раж и яростно бил по клавишам. Пленница, которая давно умудрилась ослабить узел, стягивающий руки, освободилась наконец от своих пут. Девочка спустилась со стула и начала красться к выходу. Самсонов не заметил её передвижений, но назло Оксане в комнату зашла его супруга, которая подняла крик и пару раз ударила девочку по лицу. Композитор встрепенулся и повернулся. Мария Андреевна обозвала мужа олухом, резко подняла малышку, усадила её обратно на стул и крепко-накрепко связала Оксану – теперь уж точно не убежит! Модест Ильич впервые на жену смотрел со страхом и восхищением.

Оксана потеряла счёт времени. Сколько она уже в неволе? Неделю, две, месяц? Спрашивать у лысого пианиста ей вообще не хотелось, да и он соврал бы наверняка: похититель никогда не скажет правды. Нет, временами они даже разговаривали, но беседы были короткими, рваными и односложными. Оксана сохраняла холодную и убивающую вежливость, хотя, конечно, это было непростым занятием. Ещё девочка поняла, что ненавидит музыку, особенно классическую, особенно фортепиано. Оно всё какое-то чёрное и белое. Чёрное и белое, белое и чёрное… Ещё и дядька во фраке с бантом на стене висел, чёрно-белый, и вид его был отнюдь не дружелюбным – Оксане он не понравился. Девочка даже находила нечто общее между Модестом Ильичом и этой фотографией, и дело было не только в бабочке, но и в определённой позе жестокого равнодушия к миру: есть они, а есть всё остальное, и, наверное, дядька чёрно-белый тоже пианист – у каждого мелькает безуминка в глазах. Остальные же вещи в комнате были скучными.

Оксана очень часто вспоминала маму: они были одни друг у друга. Интересно, а что она сейчас делает? Работает, убирается, готовит еду, плачет? Наверное, последнее. Мама сидит в комнате дочери, держит в руках плюшевого медвежонка Михайло Ивановича и плачет, а Михайло Иванович всё глядит своими пуговками на маму и грустит: он так давно не пил с Оксаной чай! Девочку ищет полиция, добровольцы тоже активно помогают. Эх, узнали бы они про этого Самсонова… А почему пианист такой злой? Вернее, нет, может, он и добрый, но ведёт себя точно как злой человек. Может, потому, что у него нет детей? Нигде Оксана не видела, чтобы была семейная фотография, где присутствовали бы Модест Ильич, Мария Андреевна и ещё кто-то третий, дочка, к примеру, но был только один снимок в рамочке, на который попали только муж и жена.

– Извините, а у вас дети есть?

– А? О чём ты?

– Дети, говорю, у вас есть? Ну сыночек или дочка. Вот у моей куклы есть дочка, а у вас?

– Нет, никогда не было. А почему ты спросила?

– Да подумала: вдруг вы меня похитили, чтобы сделать своей дочкой?

– Нет, ни в коем случае – у тебя же и так мама есть. Я пишу музыку, понимаешь? Ты служишь для меня музой, той, кто вдохновляет.

– А что такое «вдохновлять»?

– Ну-у, это когда человек очень светлый и хороший и он своей добротой помогает другим совершить хорошие дела.

– Писать музыку – хорошее дело?

– Конечно, безусловно! Ты не переживай: я вот допишу «Мелодию для канарейки» и обязательно отпущу тебя домой! Я же не больной ублюдок какой, не педофил. Я тебя хоть пальцем тронул?

– Нет, но…

– Вот видишь! Я стараюсь быть очень добрым с тобой, моя маленькая муза.

– Может, развяжете меня, чтобы показать, насколько Вы добрый?

– Хе-хе, ну уж нет, маленькая плутовка, ты меня так просто не проведёшь! Решила хитростью убежать? Как бы не так!

– А что такое «Мелодия для канарейки»?

– О, ты что, это же гениальнейшая вещь, новое слово в современной классической музыке! Она перевернёт представление о звуке, о композиции!

– Понятно.

– А ты и есть та самая канарейка, да! Ты так на неё похожа: жёлтое платьице, светлые волосы и такая же маленькая. Случайно, петь не умеешь?

– Нет, а если бы умела, то сейчас бы точно не стала делать: вы слишком противный.

– Ты меня просто не знаешь, потому так и говоришь. Вот если ты узнаешь меня поближе и если услышишь моё произведение, то ты полюбишь меня, станешь моим другом. Ты каждый день будешь ходить ко мне в гости, и мы будем есть эскимо в огромном количестве!

– Вы мне так и не дали эскимо.

– Чего?

– Ну когда вы меня украли, то обещали наколдовать палочку эскимо.

– А-а, ты про это. Соврал я, что поделать, но про волшебника я сказал полуправду: моя волшебная палочка – это пианино, я могу им наколдовать хоть радость, хоть тоску.

– Покажите.

Модест Ильич заиграл – музыка навела скуку и тоску, настолько она была ужасна и заунывна. В ней ничего не было: лишь холод и безмолвие бездарности. Пытка музыкой продолжалась долго: Самсонов играл самозабвенно, с блаженной улыбочкой на устах. В какие-то моменты на его лысом черепе отрастали то длинные патлы Листа, то белые букли Гайдна, но девочке всё казалось одинаково мерзким. Оксана мечтала закрыть уши руками, потому что после какофонии Модеста Ильича жить вообще не хотелось, но руки, к большому сожалению, были связаны. Пленнице только и оставалось морщиниться и закрывать глаза, как вдруг изверг резко прекратил наяривать на пианино.

– Ну что, прочувствовала солнечный летний день?

– Ну это была просто противная музыка!

– Противная?! Не может быть, она чудесна! Я помню, эту композицию исполнял на музыкальном конкурсе, в котором, между прочим, занял первое место!

– Мне не нравится! Я хочу домой!

– Не нравится ей… Да ты, малявка, вообще о настоящей музыке представления не имеешь! Для тебя какой-нибудь Джон Кейдж будет сухим и неразборчивым, как дедовские шамкающие губы! Ничего, ты обязательно, благодаря мне, осознаешь музыку во всех её формах.

– Я не хочу ничего, хочу домой! Отпустите меня, пожалуйста! Я вам ничего плохого не сделала!

Оксана впала в истерику. С ней вообще подобное было редкостью, но пленение участило эмоциональность. В такие моменты Модест Ильич усиленно тёр виски и закатывал глаза.

– Хватит, не могу! Ты высасываешь соки из меня своими криками! Если не перестанешь, то я ударю тебя!

– Не перестану, не перестану!

Самсонов метался по комнате: он не знал, что ему делать.

* * *

День становился темнее и напряжённее для композитора: солнце не грело, ветер не освежал, а вода предательски уносила ноты в неизвестном направлении. Модест Ильич снова потянулся к бутылке, и не было никакого сопротивления этому движению. Мария Андреевна осушалась, особенно лицо её костенело – казалось, что оно никогда не выдаст улыбки. Оксана тоже была не сильно живой, однако её существо было наполнено природной, первобытной силой. Девочка улыбалась обескровленными губами так же ярко, как если бы они были напомаженными. Самсонов хватался за эту улыбку как за спасительную соломинку: он думал, что она способна положительно влиять на процесс творчества, однако это была слепая вера – никаких сдвигов не намечалось. Пальцы пухли от ударов по клавишам, но толку что? Модест Ильич начал уже сомневаться в разумности собственной задумки. Однажды он собрался с мыслями и решил назначить для себя час икс, в котором будет произведена последняя попытка написания «Мелодии для канарейки». Если опять постигнет неудача, то он откажется от дальнейшей работы. Если же наконец к нему придёт вдохновение, то все его метания были не зря. Самсонов всё оттягивал и оттягивал время начала часа икс, но не выдержал такой нагрузки и выдал дату последней попытки «Мелодии для канарейки». Модест Ильич плохо спал, вечно ворочался и страдал мигренью, пока доживал до часа икс. Ему снилось выступление в Кремлёвском дворце, в первых рядах сидят высокие лица и почётные гости из-за рубежа. Они пристально вглядываются в Самсонова за роялем, он нервно сглатывает и начинает играть. Вот восходит солнце, тучи рассеиваются – начинается новый день. Просыпаются цветы, деревья, поля и леса; просыпаются звери и птицы, и вдруг маленькая жёлтая пташка взмывает ввысь, ближе к солнцу, и радостно поёт, как никогда не пела. Перед Модестом Ильичом проносятся все эти образы – он счастлив, это невиданный успех! Пьеса заканчивается, Самсонов смотрит на первый ряд, он ожидает вердикт, но композитор ловит лишь холодное презрение в глазах публики. Модеста Ильича трясёт, со сцены слышны рыдания. Самсонов просыпается…

Час икс. Композитор в фирменном костюме, алая бабочка и коричневый пиджак, сидит перед фортепиано, потеет… Девочка устало смотрит вниз, считает катышки на ковре.

– Так, Оксана, кажется, сегодня я готов.

– Вы это позавчера говорили, и ничего не вышло.

– Но сегодня, во-первых, я наконец собрал все свои мысли, во-вторых, сегодня час икс, и если не получится опять, то я отпущу тебя наконец к маме.

– Мама! Я хочу её видеть!

– Увидишь, обязательно увидишь! Только прошу, не канючь и не вертись. Я буду играть и смотреть на тебя, а ты не шевелись, договорились? За маму сделаешь?

– Сделаю, сделаю!

– Хорошо. Так, начинаем.

Клавиши задрожали. Пальцы прыгали и бились, как мухи в банке, Модест Ильич нервно закусил губу, причём до такой степени, что язык почувствовал нечто солёное. Девочка же смотрела на похитителя отрешённо: она была с мамой, она была свободной! Необычный свет шёл от её маленького тела, прикрытого жёлтым платьицем, но что это было? Самсонов тоже почувствовал этот свет и повернул голову к Оксане. В ней читались синее небо и жёлтая вольная степь, всё то, что не обмотать цепями, не задушить в темницах и не распять на дыбе. Привязанная к стулу, девочка напомнила Модесту Ильичу Жанну д'Арк накануне сожжения, но кто же он в этой истории? Пьер Кошон? Нет, не сбивайся с ритма – играй, играй! Вместо гимна первозданной природе получалось нечто вымученное, искусственное, машинное, сродни танцу болтов и гаек. Если бы руки Оксаны не были связанными, то она точно зажала бы уши. Самсонов был неумолим, он не щадил никого. Звуки становились всё тревожнее, а смысл в них и вовсе давно испарился. Рахманинов ехидно улыбался своей чёрно-белой физиономией – Модест Ильич почувствовал его презрение своей лысиной. Надо играть, надо закончить, нельзя остановиться на половине пути, он изменит музыку в любом случае. После долгого затишья, после Денисова, Сильвестрова и других появился Самсонов. Этот композитор изумительно прост, очень изящен, в каждой ноте его произведений чувствуется лёгкость, воздушность. Наверное, такой музыки не было с Шопена! Да, Россия наконец дала не такую трудную для исполнения музыку, как музыка того же Рахманинова: не надо отращивать третью руку или лишние пальцы.

Модест Ильич до боли зажмурил глаза. Он не смотрел на Оксану, но он не мог не думать о девочке, и мысли о ней высасывали его жизненные силы. Он чувствовал всю свою ничтожность, бесполезность для людей, для мира. Он ничего не мог дать взамен, не мог отблагодарить за солнечный свет. Человек осознал свою несчастность, одиночество. Алая бабочка душила Самсонова, а тут ещё за спиной небо и степь, солнце и море… Руки деревенели, покрывались корой, затем они обрастали мёртвыми сучьями, на которых никогда бы не распустились почки. Ещё минута, две, а может, час – и он оставит проклятое пианино, ляжет на пол и не проснётся…

Зашумели сотни перфораторов, разбились тысячи машин за время игры Модеста Ильича, но Оксана выжила. Она повзрослела, её синие глаза отливали зрелостью: девочку было бы сложно завлечь в песочницу, и только мысль о матери и спасала её от душной атмосферы рафинированной квартиры Самсонова. Оксана ещё хотела видеть своих подружек, чтобы говорить и говорить о пережитом, а потом обсуждать только котят или щенят, никогда не вспоминая похищение. Девочка точно знала, что никогда не притронется к эскимо…

«Мелодия для канарейки» завершилась. После неё остались только небольшие возмущения во Вселенной – настолько мертворождённой она вышла. У Оксаны разболелась голова, она тихонько застонала. Модест Ильич пребывал в полуобморочном состоянии. Один из важных гостей встал, он имел черты Рахманинова и не аплодировал, казалось, что он вот-вот сплюнет.

– Простите, я Вас подвёл! Я хотел изменить классическую музыку, чтобы все заговорили о возрождении русской культуры! Страна Чайковского и Мусоргского дала нового гения уже в двадцать первом веке.

– Ваши возгласы бесполезны, вы не справились с возложенной на вас задачей. Приказываю позвонить в полицию и сознаться.

– Сознаться в чём?

– Что вы ничтожество и многое о себе возомнили. Разговор окончен, Модест Ильич. До свидания!

Самсонов полез в карман брюк и достал оттуда старенький смартфон. Его знобило, композитор трясся, как заяц перед волком.

– Алло, полиция? Я хотел бы сознаться в преступлении: я похитил и удерживал у себя на квартире ребёнка, девочку, маленькую совсем, на канарейку похожую, не бил и не насиловал, если что, я же интеллигентный человек как-никак, пианист, композитор…

Апрель – май 2022 года