Мелодия для канарейки

Модест Ильич Самсонов – человек выдающийся. Мало кто мог виртуознее него сыграть на фортепиано или за пару минут написать какую-нибудь пьеску. Модеста Ильича, совсем юного, приметила ещё сама Софья Губайдулина до своего отъезда в Германию. Она благословила его и заявила, что Самсонов – это будущее русской классической музыки и что сложно найти кого-то более талантливого. Само собой, Модест преисполнился от такой похвалы, поэтому всё свободное время он отдавал постукиванию и нажатию клавиш. Начиная с девяностых Самсонов уже выступал во всевозможных консерваториях и филармониях. Его безупречная игра поражала как зрителей, так и критиков – Модест Ильич прославился. Затем на него обратили внимание кинематографисты. У Киры Муратовой был Олег Каравайчук, а молодым режиссёрам тоже был нужен композитор подобного уровня, поэтому они стали привлекать Самсонова к работе над фильмами. Его музыка использовалась в каких-то пяти проходных драмах и мелодрамах, хотя она, конечно, скрасила эти не самые выдающиеся фильмы. Работа Модеста Ильича была превосходной, её отметили престижными наградами, и Самсонов стал известен не только в России, но и в мире. Даже Герман и Сокуров заинтересовались Модестом Ильичом, поэтому Самсонов создал саундтрек к какому-то фильму, то ли Германа, то ли Сокурова. Новое кино считалось хорошим, посему Модест Ильич стал крутиться в высших богемных кругах. Это был зенит славы композитора Самсонова.

Как известно, после резкого подъёма будет и резкий спуск: это правило не обошло стороной и Модеста Ильича. После успеха он часто начал выпивать, и во время запоев он становился совершенно неработоспособным, невыносимым и непереносимым. Самсонов отказывался от любых концертов, любой работы и апатично лежал на диване. Модест Ильич ничего не хотел и ничего не требовал – главное было его не трогать. У Самсонова была жена, Мария Андреевна, особа тихая, напоминающая скорее призрака, чем человека. Её нельзя было описать, нельзя сказать что-то определённое как о внешности, так и о характере. Мария Андреевна всё своё существование подстраивалась под мужа. Она была бесплодной, отчего тайно страдала, поэтому Марии Андреевне ничего не оставалось, кроме прислуживания. Так вот, когда Модест Ильич впадал в запой, то для его супруги наступало нелёгкое время, когда желательно было не заходить в комнату, где пребывал композитор. Он мог наорать, кинуть тапок, ударить или даже оттаскать за волосы, если Самсонову вожжа под хвост попадала, – во гневе он был непредсказуем. Марию Андреевну подобная жизнь устраивала: она никому не жаловалась и вечно говорила, как замечателен Модест Ильич. Главное было его не трогать.

Алкоголизм прогрессировал. Спокойные нулевые для Самсонова были началом упадка. Да, по возможности Модест Ильич брался за какую-нибудь мелочовку в духе «написать тему для сериальчика», но такое попадалось всё реже и реже. Он мучился от ощущения ненужности, а чтобы избавиться от сосущей тоски, композитор вливал в себя водку. Она обжигала Самсонова, как будто он глотал горящие спички, а не пил самогон. Иная боль отвлекала Модеста Ильича от дурных мыслей. Когда он напивался, то казался себе львом, человеком смелым и решительным, который вот-вот соберётся и на-гора выдаст симфонию, ведь ему немало лет, а он так ни одной симфонии и не написал! Стыд и позор какой, жизнь зазря проходит. Самсонов хватался за голову, яростно сопел и вообще ненавидел мир за общую несправедливость и считал всё человечество убогим и не дающим ему работать над шедеврами. За всё человечество приходилось отвечать Марии Андреевне – она получала все шишки.

Десятые годы казались сном: долгим, кошмарным и противным. Модест Ильич лишился последних волос на голове. Холодные впавшие глаза с синяками говорили о мертвенности. Композитор занимался только игрой на фортепиано, когда в знак признания прежних заслуг его приглашали сыграть где-нибудь на юбилейном концерте или в захудалом ДК. Вдохновение давно покинуло Самсонова и возвращаться не стремилось. Мария Андреевна подсказала мужу, чтобы он попробовал позаниматься с детьми музыкой в качестве репетитора или вообще пойти преподавать в школу. Модест Ильич внял совету и попробовал и то и другое, но поскольку характер его был не сахар, то дети быстро отвратились от его педагогических потуг и ненавидели бывшего мэтра. Посыпались жалобы от родителей – Самсонова тихонько выперли. Композитор снова запил. Одинокий, без друзей, зацикленный на собственном неуспехе, посторонним он казался стариком за восемьдесят лет. Нет, конечно, у Модеста Ильича были маленькие радости: носить алую бабочку и коричневый пиджак, играть Рахманинова, смотреть на его портреты, что висели по всей квартире, кроме, может быть, туалета. Так проходил день за днём, пока однажды не наступила Весна, именно с большой буквы, потому что в тот момент к Самсонову вернулось вдохновение.

Случилось это внезапно и непредсказуемо. Супруги Самсоновы гостили у знакомых, виолончелиста Смирнова и жены его Табаевой, оперной певицы, чьё меццо-сопрано высоко ценилось в Европе и чьё исполнение Марины Мнишек и Марфы в операх Мусоргского украшало любую постановку «Бориса Годунова» и «Хованщины». Табаева была большой охотницей до всякого рода птиц – в доме хранилось много книжек по орнитологии, – поэтому Смирнов на день рождения подарил жене маленькую канареечку. Она жила в цилиндрической клетке и спала на насесте ночью, а днём птичка своим пением радовалась солнцу. Самсоновы пришли в гости как раз днём, поэтому имели возможность услышать канарейку. Мария Андреевна, как всякая женщина, квохтала от чего-то нового и необычного, Модест Ильич был более сдержан, потому что был мужчиной и потому что маловато выпил для восхищения птичкой, но пение всё равно задело струны композиторской души: такого свободного живого звука он не слышал очень давно. Причём, что очень поразило Самсонова, канарейка была заточена в клетку, а казалось, что она поёт где-то в лесу или в джунглях. «Может, когда поёт, птица их представляет? Может, это и подпитывает желание радоваться солнцу? Эх, почему канарейки не умеют разговаривать? Или умеют, но просто никто с ними не пытался беседовать? Может, попробовать?»

– Скажи, милая канарейка, почему ты так вольно поёшь, хоть ты и в клетке сидишь?

– Ахах, Модя, кажется, ты напился, – заметила Габаева.

– Когда кажется – креститься надо, сейчас я задал абсолютно нормальный вопрос.

– Прошу, не кипятись.

– Ладно-ладно, ну решил поговорить с птицей – с кем не бывает. А так она ни разу слов не произносила: не попугай ведь.

– Да попугаи не такие милые. Они слишком большие, громкие и бестолковые. А поёт канарейка действительно красиво – ничего не скажешь.

– Ага, прям как ты. – Подошедший Смирнов целует в щёку свою жену.

– Фи, не сказала бы, что точно так же. Канарейка так не фальшивила, как я во время исполнения партии Кармен. Мне кажется, это был провал: я удивлена, почему зал не освистал меня.

– Дорогая, ты пела прекрасно, не будь самокритичной. Да, ария Розины далась тебе лучше, но ничего, голос потренируешь – и одолеешь Кармен.

– Спасибо тебе за веру в меня.

Люди ворковали, птица пела, а Модест Ильич с постно-мечтательным лицом пребывал в себе: в нём нечто колебалось и колыхалось, что-то неизвестное, забытое, то, с чем он давно не сталкивался. Это было произведение для фортепиано, да – «Мелодия для канарейки». Нужно срочно купить канарейку! Или не купить: денег-то мало, а жизнь дорожает и дорожает…

Пока Мария Андреевна источала лесть Табаевой и сравнивала её с Федорой Барбьери^[10], у Самсонова родился план арендовать канарейку:

– Слушай, а можно твою пташку на время взять?

– А тебе зачем?

– Да вдохновляться буду. Я придумал новую пьеску, хочу написать, но мне нужна муза. Ею как раз и выступит канарейка.

– Не знаю, Модь, надо у жены спросить. Дорогая, как ты относишься к тому, чтобы сдавать птицу в аренду?

– В аренду? Это кому же и для чего?

– Да это мне, готов деньги любые отдать, если что. Мне для творчества надо. Мне кажется, я нашёл вдохновение…

– Модя, птицу не дам: она МОЙ подарок как-никак, в чужие, даже твои, руки не дам её. Извини уж, конечно, но расставаться с ней не хочу.

– Как скажешь, будем искать в ином месте.

Самсоновы возвращались домой. Модест Ильич проклинал Габаеву и Смирнова: гады, не дают работать, чтоб они опозорились, провалились! Композитор сидел на кухне, приклеившись к горлышку бутылки водки, Мария Андреевна тихо стонала в спальне. Она думала о том, где можно приобрести птичку. Как муж обрадуется, когда он получит её! Может, спокойнее станет.

Поиски не дали результатов – птичка так и не появилась в квартире Самсоновых. Лысина Модеста Ильича зло поблёскивала: она негодовала. Но всё-таки композитору повезло, он нашёл канарейку! Дело было так. Самсонов в своём обыкновенно-прелестном костюме, состоящем из алой бабочки и коричневого пиджака, кондылял по городскому парку, в котором всё цвело и пахло – Весна как-никак. На душе от подобных картин тоже нечто теплело и будоражилось, даже у Модеста Ильича. Он осматривал каждую травинку и каждый листочек, пытаясь найти в нём немного правды. Пианисту была нужна прежняя, естественная гармония, потому он так рьяно всё изучал. Захотелось создать новое произведение: простое, бесхитростное, красивое, без единой фальши. После изучения какого-то овального листочка глаз Самсонова случайно покосился влево, и там он обнаружил её. Она была такой маленькой, притягательной и чистой, что диву даёшься, как подобное создание могло родиться на грешной земле. Модест Ильич понял: вот шанс, нельзя упустить его! Либо пан, либо пропал, нужен сачок, нужна сеть, нужна клетка, пока она никуда не улетела! Рядом сидела мама, всё следила, чтобы птенчику было удобно, было хорошо! Старая канарейка Самсонова не интересовала: нет, она тоже была прекрасна, но не настолько, как её дитя, да и сложнее её будет поймать: не раз охотники наверняка находились, но, видимо, удача никому не благоволила, раз старшая канарейка была на свободе. Однако пусть она отвлечётся – и тогда Модест Ильич схватит маленькую птичку и унесёт с собой, он напишет «Мелодию для канарейки»!

Композитор прислушался:

– Ну мам, хочу ещё мороженого!

– Оксан, нет! У тебя горло разболится от такого количества съеденного эскимо.

– А я ещё хочу!

– Нет, и не спорь, а то накажу. Может, тебе шарик куплю? Хочешь шарик?

– Да, да, хочу шарик! Хочу, чтобы он был красным!

– Хорошо, дочка, будет тебе красный шарик.

Мама повернулась и пошла в сторону продавца воздушных шаров, который разместился недалеко. Оксана была одета в жёлтое платьице, строго вычерченный овал лица обрамлялся светлыми волосами, а само лицо горело синими, как море, глазами. «Она идеальна, – нервно шептал Самсонов, – лишь бы не спугнуть». Модест Ильич как можно спокойнее подошёл к девочке, пока мама стояла в очереди за шариком.

– Здравствуй, Оксана.

– Здравствуйте, дяденька! А откуда вы знаете моё имя?

– А я ведь волшебник, я столько вещей знаю! К примеру, я знаю, что ты хочешь прямо сейчас!

– И что же это?

– Ещё одна палочка эскимо!

– О, дяденька, вы не обманули! Вы самый настоящий волшебник! Я упрашивала маму купить мне ещё, но она сказала, что нельзя, что горло будет болеть, а мне только одно эскимо надо, честное слово. От одного эскимо ведь горло не заболеет?

– Конечно, нет, Оксана! А хочешь, я тебе наколдую его?

– Хочу, хочу! Я впервые вижу волшебника – хочу посмотреть на волшебство.

– Только знаешь, есть маленькая проблема: кажется, я оставил волшебную палочку дома, эх…

– Как жалко! А вы сбегайте домой быстро и возвращайтесь с палочкой!

– Хорошая мысль. А не хочешь ко мне в гости прийти? У меня дома много чудес: говорящие рыбки, самоиграющее пианино, ожившие куклы…

– О, интересно! Пойдёмте, я посмотрю. А мы же быстро всё посмотрим? А то мама меня потеряет и сильно расстроится.

– Не потеряет. Мы недолго у меня побудем. Вот посмотришь рыбок и пианино, и я тебе мороженого наколдую, тогда к маме и вернёшься.

– Я согласна! Пойдёмте, дяденька-волшебник.

Из парка вышли маленькая девочка и старый дёрганый мужчина.

* * *