– По-разному, в целом запоминающиеся и харизматичные. Я их отрывочно читал, вот решил полностью прочесть. А, так вот, иду за Чосером, значит, всё спокойно, и вдруг хлопок, острая боль в руке, я корчусь от неожиданности, мне плевать на то, что происходит вокруг. Я оказываюсь после всей этой ерунды сразу в больнице, а до палаты уже что-то не помню, что конкретно случилось со мной.

– Бывает. Это, наверное, болевой шок.

– Я не врач, я охарактеризовать не смогу случившееся со мной. Но если бы не этот загадочный выстрел, то я бы с тобой никогда не встретился.

– Ахах, обстоятельства нашего знакомства так себе, могли и получше быть, не такие болезненные.

– Да ничего, меня вполне устраивают. Главное, что встретились, остальное не так важно. А можно тебя в кафе или в кино пригласить, как выйду из больницы?

– Конечно, я не буду против: всегда рада интересным людям!

– Я тоже, ты мне кажешься очень интересной. В тебя не грех влюбиться.

– Ха-ха, спасибо. Но я уже влюблена.

– Как? Уже? Когда могло случиться такое несчастье для меня?

– Ну-у, рассказывать долго, но вот я даже не возлюбленная, а целая супруга. Вон и колечко имеется.

– Ух, неожиданно! Хотя предсказуемо, потому что слишком ты хороша, чтобы без мужа жить.

– Ага, согласна. Особенно без Никиты, конечно, жить не хочется.

– Никита – муж?

– Да, он очень классный! Попробуйте найти лучше человека: внимательный, непьющий, много работает, с полуслова меня понимает. Со школы мы вместе. А вообще, Никита – автомеханик, он так любит машины! А ты, кстати, кем работаешь, на кого учишься?

– Юрист, к большому моему сожалению. Отец заставил меня пойти на юрфак. Я сам хотел пойти на философский факультет или вообще в архитекторы или художники, но отец ударил кулаком по столу и объявил, что я обязан стать таким же юристом, как он, чтобы он мог передать мне свои дела. Мама вначале поддерживала меня: пусть Игорь учится там, где он хочет. Шло время, но экономическая обстановка ухудшилась, и отец высказался, что я уже не имею права самостоятельно выбирать дорогу, поскольку от меня зависит финансовое положение семьи. Я покорился его воле: я слишком труслив, чтобы противостоять ему. Так я и оказался на юрфаке.

– Бедный, мне тебя жалко.

– Не надо меня жалеть: это унижает.

– Ладно, но тебе действительно не повезло. Я по своему желанию пошла в медсёстры. Хотела всегда помогать пациентам, поддерживать их, как словами, так и делами.

– Тебе повезло. Так же, наверное, повезло и Никите.

– Да, ты прав, конечно. А тебя прям сильно воротит от юриспруденции и от того, что с ней связано?

– Не, я не сблюю, но всё равно право – это скучнейшая вещь на свете.

– Поняла. Короче, она не поэзия.

– Безусловно. Стихи – вот правда жизни, в них очень сложно солгать. А кому это удаётся, тот жуткий негодяй, мне кажется.

– Здесь с тобой полностью согласна. Я читаю современные стихи и нахожу их отвратительными. Помню, попалось что-то на глаза такое несуразное и искусственное, ща: я толстым был и лысым / я бутер ел и чай глотал I Я думал всё о Маше / Я думал о прекрасном.

– Ахах, несите мне тазик.

– Ахах, это уж точно.

– А можно тебе посвятить стихотворение?

– Ну попробуй: посмотри, что выйдет.

– Здорово, только для начала надо старые добить.

– А про что старое?

– Пейзажная зарисовка про городской снег. Читать не проси: ещё сижу с ним, думаю. Объект поначалу вполне себе вдохновлял, но потом стал неимоверно скучным.

– Ну вот! Ты даже снег не можешь полноценно описать, а ещё про меня задумал стихотворение писать.

– Рита, ты лучше любого снега! Как минимум красивее, опять же, если ты говоришь про городской снег. Вот загородный конкурировать с тобой может.

– Пф-ф, теперь понятно, почему у тебя девушки нет: ты мастер делать комплименты.

– Как ты догадалась, что я ни с кем сейчас не встречаюсь?

– Женское чутьё. Да и на лице у тебя всё написано. Я вон сколько с Никитой живу – в результате этому искусству и обучилась.

– Понятно.

– А сколько у тебя девушек было?

– Две.

– А у меня только один парень и был. Но я не жалею, потому что лучше него я точно никого не встречу. Но с парнями другими я общалась, конечно, только как друг. Не все верят в дружбу между мужчиной и женщиной, однако моя практика, да и опыт моих знакомых, её очень даже подтверждают.

– Ну я тоже могу утверждать, что абсолютно спокойно дружу с девушками, не домогаюсь и не пристаю, хах.

– Да, для домогательств у тебя лицо слишком доброе.

– Спасибо за комплимент.

– Ага, в отличие от некоторых я умею их делать, ахах.

– Блин, поскорее бы отсюда выписаться. Хочу снова гулять по Москве, может, даже и с тобой. Мне кажется, из тебя выйдет неплохая муза.

– Ну посмотрим, да. А я действительно постараюсь тебя вдохновлять по возможности. Ещё ты мне про своего Чосера подробнее расскажешь, если прочесть удастся.

– Хорошо, договорились. Удачи тебе на обходе.

– Мне удачи не нужно – сама как-то справлюсь.

– Ладно, тогда просто до встречи.

– До встречи!

* * *

Наступил февраль. В этом году он слишком страдал от крещенских морозов. На улицах оставался гололёд, на котором поскальзывались абсолютно все. Это была умирающая зима.

Для Бабушкина февраль тоже оказался слишком тяжёлым, трудным и холодным. Он активно переписывался с Ритой, но вытащить её с работы или из дома никак не удавалось: то смену назначали, то Никите надо помочь… Никита… Игорь ненавидел его заочно. По рассказам Риты, он и умён, и красив, и душка. А какой Игорь? Может ли он вообще нравиться? Не надо об этом думать. Надо подумать о чём-то другом. Об учёбе, к примеру, о стихах. Бабушкин смог написать стихотворение про городской снег и всё думал о том, как можно передать красоту Риты поэту. Опять она, Боже, надо перестать о ней думать. На что можно отвлечься? А, Чосер! Надо сходить в библиотеку. Вдруг он обнаружит эти несчастные «Кентерберийские рассказы»? И тогда он в подробностях расскажет Рите о похождениях средневековых паломников: её же так это интересовало!

Игорь Бабушкин снова шёл по знакомой нам аллее городского парка вокруг администрации. Он ступал осторожно, постоянно оглядываясь, чтобы ненароком не вылезла чья-то жуткая рука, сжимающая пистолет. До зубной боли всё было тихо вокруг. Вот собака вела хозяйку покупать себе корм, вот малыш тащил маму на каток, вот газета сопровождала дедушку до лавки – и всё так беззвучно, будто и не происходило вовсе. Бабушкин боялся такой атмосферы, посему и шаг, хоть и скромный, отдавал тяжёлой поступью страха. Невыразительный бурый снег флегматично смотрел на Игоря: «Странный человечишка, что же он дёрганый такой? Может, он, как я, дворника опасается? Я хоть спокоен, дабы не таять на нервах, а этот-то как прям напружиненный».

Напружиненный Бабушкин не слышал глубокомысленных замечаний снега, а даже если бы и слышал, то он бы не обратил никакого внимания. Загадочный стрелок не давал покоя: откуда он выскочит, где он караулит? Засел ли под лавкой, схоронился за деревом или ждёт в чёрной тонированной машине, чтобы распахнуть дверь и расстрелять несчастного поэта? Игорь не знал, от чего холоднее: от февральской погоды или от дурных мыслей.

За поворотом замаячила библиотека. Старое трёхэтажное здание грязно-персикового цвета, которое ежемесячно прихорашивалось и стремилось омолодиться. Пара оранжевожилетных дворников стояли на крыше и сбрасывали снег могучими лопатами на землю, а третий следил, чтобы глыба никуда не отлетела. Библиотека на большую часть своего охвата была затянута красно-белой ленточкой – необходимая мера безопасности. Единственной не закрытой лентой частью фасада библиотеки был вход в неё – серая металлическая дверь со вставным стеклом. Бабушкин приблизился к ней и осмотрел доску объявлений: библиотека работала в обычном режиме, на вечер пятницы назначена встреча книжного клуба, в субботу будет детский утренник. Игорь зашёл вовнутрь. Его ботинки стучали по новой плитке. «Ничего себе, какой ремонт отгрохали! Внешне развалина, а внутри осовременили». Коридор был полупустым, только какие-то пластмассовые столы, стульчики и полочки захламляли пространство. Можно было пойти направо, можно было пойти налево. Кажется, направо – это служебное помещение, значит, надо пройти налево, и там будет сидеть библиотекарь.

Бабушкин очутился перед тошнотворнобелой пластиковой стойкой. За ней сидели двое, мужчина и женщина. Мужчине было лет тридцать пять, лысоватый и с бородкой, его розоватая футболка обтягивала пивное брюшко, женщина была ровесницей мужчине, но выглядела она старше своих лет. Смуглая, морщинистая, с крашеными чёрными волосами, в чёрном заношенном платье она была похожа на цыганку. Игорю эти двое не нравились, они казались ему плохими библиотекарями.

– Добрый день, я хотел бы взять у вас одну книгу. Это «Кентерберийские рассказы», автор Джеффри Чосер.

– Так, сейчас посмотрю каталог. Хм-м, как пишется: Чосер или Чёсер?

– Через «о».

– Так, вбила. Нет вообще такой книги. Нет! Ген, ты тоже проверь по базе.

– Да точно этого Чёсера нет. Я обычно запоминаю авторов поступивших к нам книг.

– А я вроде давным-давно видел эту книгу, когда заходил примерно год назад к вам.

– Ну у нас вот случились переделки, а старый книжный архив мы списали.

– Как списали, зачем? Вы выбросили, что ли?

– Можно и так понимать.

– А что же вы тогда предлагаете читателям, раз от старых книг избавились?

– Ну мы собираем новый фонд, неравнодушные приносят завалявшиеся книжки. Вы можете осмотреть книжные шкафы, они стоят за Вами.

– Благодарю, ради интереса гляну.

Игорь Бабушкин обернулся к стеллажам. Они тоже тошнотворно-белые, как стойка. Книг на полках было с щепоточку соли, но они не являлись какими-то особенными: Поляков, Донцова, Пелевин, Устинова, Прилепин, Улицкая, Маринина, Водолазкин, Лукьяненко, Яхина… Игорю стало некомфортно при взгляде на них.

– А каких-нибудь нормальных книг здесь не найдётся?

– Чем вам ЭТИ не нормальные?

– По сравнению с Сервантесом или Горьким это дребедень.

– Как считаете. Более древних нет в наличии.

– Понятно, как и Чосера.

– Да, как и его.

– Ладно, спасибо большое. Думаю, я пойду.

– Хорошо, заглядывайте почаще. До свидания!

– До свидания!

Игорь Бабушкин вышел на улицу. Дворники продолжали сбрасывать снег – это СТАТИКА.

Поэт медленно отходил от грязно-персиковой библиотеки, как вдруг блеснул пистолет. Глаза расширились, рот искривился в предсмертной маске. Прозвучали два выстрела. На этот раз они были точнее – две пули угодили прямо в сердце. Поэт умер мгновенно и не почувствовал боли. Это ДИНАМИКА.

Рита, Рита, Рита!..

Февраль – март 2022 года