– Не пересекался?.. – громко захохотал дворник. На смех обернулись несколько прохожих. – Да если бы Вы с ним пересеклись, то сейчас бы здесь не стояли, а лежали рядом с тем невезучим газетчиком. Кстати, поговаривают, что он был сыном проститутки из Бруклина. Она просто нахамила одному из приближённых главаря банды, за что и поплатилась сыном. Не зря говорят, что дети отвечают за грехи родителей.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Встретить утро, истекая кровью под каким-либо мостом, не входило в список моих желаний.

– Знаете что, мистер Джеймс… – взял паузу и внимательно посмотрел на меня своими больными глазами, желтизна которых, видимо, поднялась с его редких зубов. Ударив ладонью по моему плечу, продолжил: – А Вы мне нравитесь, бледнолицый… Не дурак. Так откуда Вы приехали?

– В смысле? – немного растерялся от прямолинейного вопроса, как будто он знал, откуда я на самом деле. Но в глубине сознания понимал, что это не так.

– У Вас акцент. Не встречал такого в Манхэттене.

– Впервые увидел свет в штате Юта, когда навсегда покинул утробу матери, – ответил с неким облегчением, так как понял, что тот поинтересовался абсолютно обычным и уместным вопросом.

– Не похоже, – прищурив левый глаз, не поверил мне собеседник. – Случайно не из Солт-лейк-сити?

– Да, именно оттуда, сэр, – согласился с ним и, чтобы отвести от себя внимание, задал встречный вопрос: – Вы там бывали?

– Нет, не приходилось. Но очень много слышал… – насторожено посмотрев на меня, вновь оголил запущенный остаток челюсти и протянул мне правую морщинистую руку. – Мистер, меня зовут Уильям… Уильям Коллинз… из Оклахомы. Слышали о таком месте?

– Да, конечно, но, к сожалению, ни разу там не был.

– Ну и хорошо, таких там не любят, – сказал дворник и посмотрел в мою сторону с выраженным недовольством. Потом втянул воздух с табачным дымом так, что уголёк вновь обрёл ярко-красный цвет, и выпустил серое никотиновое облако. Когда оно растворилось, дворник вновь заулыбался во весь рот. – Но не я. Я ко всем отношусь хорошо, будь это афроамериканец, белый, индеец или залётный «мексикашка».

– Спасибо, что предупредили, сэр, буду более аккуратнее в выборе поездок по Америке.

– Мистер Джеймс, а как Вы относитесь к музыке?

– Отлично! – воскликнул я, так как на самом деле любил её.

– А Вам нравится джаз?

– Безусловно.

– И кого Вы, мистер, предпочитаете? – с подковыркой спросил он.

– Луи Армстронг, – уверенно ответил ему. Так как это был единственный музыкант того времени, о котором хоть что-то успел прочитать.

– Мистер, а Вы были на его концерте?

– Нет, пока не удалось.

– И я нет, – взгрустнул он, и тут же, воспрянув духом, заявил: – но обязательно побываю на нём, чего бы мне это ни стоило. Правда, он сейчас гастролирует по миру, но я буду на его концерте, как только он вернёт свой чёрный зад обратно в Нью-Йорк. Вы слышите, мистер Джеймс?

– Даже не сомневаюсь в этом, сэр, – поддержал Уильяма.

– Вы мне всё больше нравитесь, мистер Джеймс. Не хотите ли прогуляться в компании со мной? Покажу Центральный парк Нью-Йорка. Сюда едут со всего мира, чтобы пройтись по нему. Уже бывали там?

– Пока нет, но с удовольствием приму Ваше предложение.

– Никуда не уходите, мистер Джеймс, сейчас унесу инвентарь и вернусь. Никуда не уходите…

Он ушёл, получив от меня в ответ одобрительный кивок головой, а я остался переваривать всё произошедшее. Мне казалось, что каждым неуверенно сказанным словом выдаю себя. Хотя, как понимаю, что скорее всего он ни о чём не догадался. Да и какие подозрения я мог вызвать у обычного дворника? Скорее всего, меня терроризируют мои же страхи. Конечно, неожиданно разговорчивым оказался первый попавшийся собеседник, но ведь я сам его выбрал. Правильно ли, что в дальнейшем согласился на прогулку? Наверное, гид и собеседник в одном лице мне сейчас не помешал бы. Главное, быть аккуратным и думать о том, что хочу сказать.

Через пять минут он вернулся. Уже был без метлы, но рабочая одежда осталась на нём.

Мне не стыдно было идти с ним в таком виде по Манхэттену, так как меня никто не знал в этом огромном городе. Мы направились к парку через Рокфеллеровский центр. Первой остановкой для перекура стало место у одного из занавесов, прикреплённых к лесам, с помощью которых велись наружные работы.

– Так откуда у Вас всё-таки такой акцент, мистер Джеймс? – покосился рабочий на свёрнутую газету под мышкой, потом посмотрел мне в глаза.

– У меня родители из Италии, эмигрировали в Америку. Фамилия их Кавалли, – я продолжил развивать свою легенду о причастности к Америке.

– Мистер Джеймс Кавалли… Из страны макаронников?

– Можно и так сказать.

– Или Вы один из сыновей Аль Капоне? Последователь его деяний, после того, как он загремел в исправительное заведение Атланты на одиннадцать лет, вынесенных Федеральным судом, якобы за неуплату налогов?

– Нет, из семьи обычных фермеров. А моя фамилия имеет отношение лишь к лошадям.

– К лошадям?! – громко рассмеялся чернокожий дворник. – Ну насмешил.

Он подвёл вплотную к строительной ткани, отделявшей рабочих от прохожих, отодвинул её, чтобы была видна поверхность стены и произнёс:

– Здесь была фреска «Человек на распутье». Один талантливый мексиканец по имени Диего Ривера создал её за два года. На большой площади изобразил что-то связанное с СССР. Но Нельсону Рокфеллеру это не понравилось, и вот результат – всё разрушили. Не понимаю этих миллионеров. Ладно, пойдёмте в парк.

За разговором я не заметил, как мы вошли в квадрат между Пятьдесят девятой, Сто десятой улицей и Пятой, Восьмой авеню. Это и был тот самый центральный парк Нью-Йорка, находившийся в районе всё того же Манхэттена. Его территория составляла около трёх с половиной квадратных километров.

Обошли мы его по периметру примерно за два часа. Затем решили пройти в его более значимую часть. Проскочив детскую площадку, дошли до фонтана Бетесда и расположились на одной из свободных скамеек.

Я долго любовался возвышающимся ангелом по центру вылетавших в разные стороны струй воды. Жара нас вымотала. Кофе и чая в такую погоду нам не хотелось, поэтому мы направились к павильону минеральных вод, где и утолили жажду. Вокруг бегало много детей, играющих в догонялки и прятки. Звучала музыка.

– Вы узнаёте эту мелодию? – спросил Уильям.

– До боли знакомое звучание. Если не ошибаюсь, то это джаз.

– Вы совершенно правы, мистер Джеймс, – радостно захлопал в ладоши дворник.

– А кто именно?

– Луи Армстронг? – ответил с вопросительной интонацией. Других вариантов у меня и быть не могло.

– А что так неуверенно, мистер? Конечно, это он! Вы помните? Я обязательно пойду на его концерт. Вы помните, мистер Джеймс?

– Конечно, сэр. Эта одна из Ваших ближайших целей.

Мягкая джазовая музыка вкупе с жарким воздухом погрузили в некую эйфорию. Я расслабился. Уже и половины не воспринимал того, о чём говорил Уильям. Радость доставляли даже проходящие люди с детьми. Ничего не могло сравниться с этим состоянием, которое испытывал впервые. Прекратить моё вдохновение мог только заканчивающийся световой день.

Когда начало темнеть, мой собеседник засуетился.

– Мистер Джеймс, вынужден покинуть Вас. Я не хочу проблем, понимаете? Вы же помните того газетчика. А мне так нельзя, мистер, завтра опять на работу в обязательном порядке, иначе здесь никак.

– Да, конечно. Рад был познакомиться, Уильям.

– Взаимно, – чернокожий мужичок сделал несколько шагов от скамейки. – А можно личный вопрос?

– Задавайте, для Вас всё что угодно, – развёл руки в стороны.

– А Ваша газета и тот мёртвый парнишка под мостом как-то связаны?

– Что?..

– Ну тот, шлюхин сын… Не Вы его случайно? – он несколько раз ударил ладонью по кулаку.

– Нет, упаси Боже, как могли такое подумать, – стал зачем-то оправдываться, купившись на провокационный вопрос.

– До встречи, мистер Джеймс! Если вдруг Вам понадоблюсь, то завтра буду убирать тротуар у Центральной библиотеки, а тут я подменял своего заболевшего друга. Так что заходите, – откланялся чернокожий мужчина. Затем, открыв слегка ржавый портсигар и закурив очередную сигарету, поспешно удалился в сторону Таймс-сквер.

– Конечно, сэр. До завтра! – помахал ему в след рукой, хотя прекрасно понимал, что больше никогда его не увижу.

На самом деле, он мне понравился открытой душой и доброжелательностью, хотя и со своей, возможно кому-то и неприятной, манерой общения.

Ещё через полчаса и я отправился гулять в том направлении, откуда пришёл. Над головой возвышалось чёрное, усыпанное звёздами небо. Мне казалось, что здесь оно намного ближе, чем на родине.

Помимо небосвода, в световое многообразие погрузился и сам город. Таймс-сквер стал ещё ярче. Люди толпились на нём, как будто здесь раздавали воду в дни великой засухи.

По пути следования от центра к мостам народу становилось всё меньше. Вскоре улицы практически опустели. Лишь одна бродячая псина подбежала и стала выпрашивать еды, но ничего не получив, скрылась в ближайшем дворе.

Вдруг мимо меня зигзагообразно проехал бордовый, четырёхдверный «Кадиллак». Он был безумно красивым, органично вписывающимся в изящность этого места, но притягивал к себе куда больше внимания. Для меня это оказалось любовью с первого взгляда. Автомобиль остановился практически поперёк дороги. Со стороны водительской двери вылез мужчина, судя по всему, основательно перебравший с выпивкой. Нетрезвый человек громко пытался воспроизвести мотив со словами одной из лирических песен этого времени, пока обходил транспорт. А когда открыл пассажирскую дверь, то из неё, прямо к нему в объятья, вывалилось женское тело. Несмотря на состояние, женщину ему удержать удалось, а вот головной убор пассажирки скользнул мимо его рук: белая шляпка упала прямо на асфальт.

Когда водитель помог выбраться даме из автомобиля, я уже проходил мимо них. Она оказалась высокой, в подчёркивающем хорошую фигуру белом платье. Её спутник был на половину головы ниже, но зато с большим животом, который, как казалось, держался лишь на натянутых подтяжках. Подняв шляпку, джентльмен взял даму под руку, и пара направилась в сторону подъезда.

Я их уже не замечал, мой взгляд оставался прикованным к машине. Пройдя дальше, свернул за угол дома и остановился. В данный момент пожалел о том, что не прихватил с собой сигарету, ведь остановившийся покурить мужчина вызывает меньше подозрений, чем стоящий без видимых причин. Машина оставалась заведённой, фары освещали тротуар и часть стены здания.

Подождав несколько минут, я решился выйти из-за угла, но тут же спрятался обратно, так как услышал цоканье подков. По дороге промчалась повозка с двумя пассажирами и кучером. По бокам транспортного средства висели фонари, освещающие путь в тёмных местах города.

После того, как цоканье копыт стихло, решил пройтись прогулочным шагом, не привлекая особого внимания, в сторону брошенного транспорта. Наверное, тот мужчина, хозяин транспорта, уже пропадал в страстных объятьях милой дамы.

Сначала я посмотрел по сторонам, никого не было. Потом, незаметно покосившись на подъездную дверь, обошёл «Кадиллак» и сел за руль, газету кинул на пассажирское сиденье. Моё тело колотило. Руки и ноги тряслись так, что я не мог с ними совладать. Уже не замечал, что происходило вокруг меня. Набрав полную грудь воздуха, затаил дыхание. В салоне играла джазовая музыка, популярная на тот момент.

Я вцепился в четырёхлучевой руль и выдохнул. Включив первую передачу длинным хромированным рычагом, нажал педаль газа. Машина, словно под капотом у неё были десятки лошадей, стала стремительно набирать скорость.

В какой-то момент осознал, что еду уже по мосту, но как на него въехал, не помнил. Мой «путь домой» оказался ровно в том месте, где и находился с утра».

– Оказывается, помимо любви к машинам, мой дядя обладал навыком писателя-фантаста. Я не могу дать творческую оценку, так как не являюсь литературным критиком. Но то, что в процессе чтения в атмосферу тридцатых годов погрузилась с головой, как будто там сама побывала, отрицать не стану, – высказала Люда мысли вслух об этом выдуманном рассказе.

Положив книгу на колени, ещё раз внимательно осмотрела первую машину бордового цвета, предполагая, что именно про неё шла речь в книге.

– Неужели он сочинил такую историю из-за этого автомобиля? – удивлённо проворчав, положила книгу на столик и подошла к водительской двери «Кадиллака».

Четырёхлучевой руль, за ним длиннющий хромированный рычаг – всё точно так же, как в этой странной рукописи.

Сегодня она больше не читала. Положив всё на свои места, вернулась в дом. Кровать и телевизор стали единственными спутниками вечера. Но мысленно ещё долгое время оставалась в том далёком тридцать четвёртом году.