Глава третья. Архив лакун

Ведомственная гостиница оказалась третьим этажом жилого дома, где на площадке между лифтом и дверью в общую кухню стоял шкаф для уборочного инвентаря, а рядом висел лист с графиком дежурств, заполненный разными почерками и одной красной пометкой: «НЕ ЛИТЬ ВОДУ В РАКОВИНУ ПОСЛЕ 23:00». Комнату мне выдали вместе с ключом на фанерной бирке, комплектом белья в прозрачном пакете и просьбой расписаться в журнале проживания за текущие сутки, хотя текущих суток у меня к тому часу оставалось меньше четырёх.

Кровать была узкая, с металлической спинкой и одеялом, заправленным так туго, будто им собирались фиксировать нарушителей режима. На столе лежали инструкция по эвакуации, пустой стакан, карандаш без ластика и лист с внутренними номерами: пост, охрана, медико-речевая часть, дежурный транспорт, столовая. Телевизор включался, но показывал синий экран. Я сняла ботинки, села на край кровати, открыла блокнот и увидела последнюю строку, написанную у палаты Тронина: «У Павла Тронина украли возможность произнести “я”».

Строка выглядела дерзко. Через десять минут она стала выглядеть театрально. Через двадцать — единственной честной из всех, что я успела записать.

Я пыталась спать. Лежала без сна и снова перечисляла глаголы из заключения. Обнаружен. Оказалась. Была произведена. Развилось. Подтверждено. В три часа сорок шесть минут я встала, умылась ледяной водой из крана, хотя табличка над раковиной советовала беречь коммуникации, и попыталась составить расширенный запрос в Архив лакун. Первый вариант начинался словами «в связи с возможным преступлением против личности». Я зачеркнула его, вспомнив Войцеха, который с удовольствием разложил бы «возможное» и «преступление» по разным плоскостям. Второй вариант был скучнее: «в связи с необходимостью оценки речевого состояния П. А. Тронина». Его бы приняли. От этого он мне сразу разонравился.

К половине восьмого я спустилась на улицу с папкой, блокнотом и ощущением во рту, какое бывает после трёх часов сна и растворимого чая из пакетика, который лежал в стакане ещё с чьей-то смены. Дежурный водитель довёз меня до главного корпуса. Этот оказался разговорчивее ночного: уточнил, из Москвы ли я, спросил, правда ли в судах теперь всё пишут на компьютерах, и пожаловался, что его племянника не взяли в техникум при институте, хотя парень с детства разбирал магнитофоны. Я слушала и отвечала коротко. Хотела человеческого шума — получила, и теперь жалела. Нервная система вообще неблагодарная тварь.

Главный корпус днём оказался менее строгим, чем ночью. В холле висела доска объявлений, у вахты стояла очередь из сотрудников с пропусками, кто-то ругался из-за пропавшего ключа от аудитории, две аспирантки у автомата спорили о семинаре так, будто от него зависела погода на месяц вперёд. Здесь были шарфы, папки, бахилы, переноски с ноутбуками, бумажные стаканчики, тугие хвосты, старые портфели, пакеты из столовой. Обычная академическая жизнь держалась на мелочах; в Лог-17 их тоже выдавали по списку, но выдавали щедро.

Гуров ждал у вахты. На нём был коричневый пиджак, тонкий шарф и вязаный жилет, который в другом месте смотрелся бы домашним, а здесь выглядел частью допуска. Он держал в руках две папки: одну толстую, серую, с завязками, другую тонкую, новую, с моим именем на наклейке.

— Спали? — спросил он.

— Была горизонтальна.

Он моргнул, принял ответ без улыбки и передал тонкую папку.

— Ваш временный доступ. До полудня. Архивные материалы — в пределах указанных индексов. Аудио пока не оформлено.

— Стасова обещала утром.

— Утро у нас длинное.

В этом можно было услышать шутку; Гуров произнёс фразу так, что она осталась расписанием.

Мы прошли через турникет, поднялись на второй этаж, миновали переход в старый корпус. Переход был застеклённый; за стёклами виднелся двор с занесёнными лавками и низким зданием котельной. На трубах стояли номера, нанесённые белой краской; снег на крышах лежал плотными пластами. Гуров шёл медленно, но без старческой осторожности, словно экономил силы для длинного дня.

— Архив в отдельном корпусе? — уточнила я.

— Был отдельным. Теперь считается внутренним хранилищем.

— Разница есть?

— Для финансирования — большая. Для работы — лишняя бумага.

Вот это было уже на человеческом языке. Я отметила про себя, что Гуров умеет говорить проще, если речь касается зарплат, дверей и смет.

У дверей Архива стояла вторая вахта. Здесь проверяли не только пропуск: дежурная сверила моё имя с листом допуска, попросила открыть папку, перелистала блокнот, выдала карандаш с номером и тонкую хлопковую ленту для гостевой карточки. Ручки, маркеры, скрепки и ластики забрали в металлический лоток.

— Ластик зачем? — спросила я.

Дежурная посмотрела на Гурова.

— У нас стирать нельзя, — пояснил он. — Ошибка тоже действие.

— Тогда карандаш?

— Чтобы не оставлять давления на следующем листе. Перо режет бумагу.

Дежурная сунула мне лист правил. Семнадцать пунктов. Читать материалы только за столом. Переворачивать страницы за нижний угол. Не менять порядок вложений. Не переписывать шифр полностью без разрешения. Не произносить вслух фрагменты, помеченные красным квадратом. Последний пункт был выделен жирным: «При обнаружении пустой графы не предпринимать самостоятельных попыток восстановления».

Я хмыкнула.

— А если пустая графа очевидна?

— Особенно тогда, — отозвался Гуров.

Он не стал разворачивать мысль. Просто забрал у дежурной ключ и повёл меня к внутренней двери.

Архив лакун занимал три зала и несколько боковых комнат. Первый зал был каталожный: длинные металлические шкафы с ящиками, карточные тумбы, столы под зелёными лампами, часы в сетчатом кожухе, табличка «ТИШИНА» в рамке. Во втором зале стояли стеллажи с коробками; каждая коробка имела шифр, цветную диагональ и маленький кружок допуска. Третий я увидела через стекло: там были кабины для прослушивания и аппаратные стойки. Людей в архиве оказалось мало. Двое сотрудников работали за дальним столом с перчатками и линейками, ещё одна женщина на стремянке снимала коробку с верхней полки; каждый её шаг был медленным из-за узкой юбки и полного отсутствия желания умереть за ведомственную диссертацию.

Гуров усадил меня за стол внешних специалистов. На столе уже лежала форма расширенного запроса, та самая, которую я ночью пыталась составить сама. Графы были мелкие, неприятные: основание допуска, цель просмотра, предполагаемый тип материала, степень речевой нагрузки, ответственность за выбор варианта разметки.

— Заполните, — попросил Гуров.

— Вы же знаете, зачем я здесь.

— Знать и принять в работу — разные процедуры.

Я взяла карандаш. В графе «цель просмотра» написала: «установление обстоятельств речевого повреждения П. А. Тронина». Гуров подвинул к себе лист, прочитал и вернул.

— Не пойдёт.

— Почему?

— «Обстоятельства» запросят всё.

— Мне и нужно всё.

— Тогда вам нужен допуск комиссии, приказ директора и медицинское согласование. У вас есть только внешний речевой доступ.

Я стёрла бы слово, если бы ластик оставили. Вместо этого зачеркнула одной линией, как учили в судах: чтобы старый текст читался. Написала: «оценка речевого состояния П. А. Тронина».

Гуров кивнул.

— Теперь архив сможет вам что-то выдать.

— Значит, чтобы получить материал, надо заранее говорить уже обрезанным языком.

Он снял очки, протёр стекло тканью.

— Чтобы получить материал, надо не закрыть себе дверь первой же строкой.

Это был первый раунд, который я проиграла без красивой реплики. Я хотела ответить; в голову пришли две удачные фразы, обе годились для плохого спектакля. Я промолчала и дописала форму.

Гуров отнёс её дежурной сотруднице, вернулся с серой папкой и маленькой коробкой карточек.

— Начнём с индекса Тронина. Без аудио. Без рабочих тетрадей. Только то, что может видеть внешний специалист.

— То есть то, что уже безопасно.

— То, что уже описано как безопасное.

— Это ведь не одно и то же.

— Да.

Он ответил устало, без спора. Иногда согласие раздражает сильнее возражения: оно оставляет тебя с собственным обвинением в руках, а ты ещё не знаешь, куда его деть.

В серой папке лежали карточки учёта: дата доступа, категория, рабочее место, уровень чтения, состояние после смены, подписи дежурных. Первые страницы выглядели как медицинская карта, написанная библиотекарем. Павел Андреевич Тронин работал с материалами лица и дейксиса, имел высокий допуск, дважды получал предупреждение за превышение времени чтения, один раз — за самовольную сверку вариантов разметки. В графе «последствия» значилось: «кратковременное снижение самореференции, восстановлено через 17 минут».

— Самореференции? — я подняла глаза.

— Способности удерживать отсылку к себе в высказывании.

— Проще: способности говорить «я».

— Проще — да.

— Почему не написали проще?

Гуров поставил рядом с папкой коробку карточек.

— Потому что простые слова труднее утверждать на комиссии.

Я ожидала очередной гладкой фразы, но он просто сел напротив и достал из коробки первую карточку. На ней были два столбца. Слева — фрагмент стенограммы; справа — варианты разметки.

— Посмотрите.

В левом столбце была фраза:

«...закрыл камеру...»

Вариант А: «Он закрыл камеру».

Вариант Б: «Камеру закрыло».

Вариант В: «Камера закрылась».

— Это из дела Тронина? — спросила я.

— Из учебного набора.

— Вы сейчас проверяете меня?

— Да.

Он сделал это без извинения. Мне даже понравилось бы, если бы я меньше устала.

— По обрывку нельзя выбрать, — проговорила я.

— Хорошо.

— Нужен контекст до и после.

— Контекст повреждён.

— Аудио?

— Шум.

— Источник?

— Спорный.

— Тогда карточку надо оставить как есть.

— Почему?

Я посмотрела на варианты. Карандаш уже стоял над вариантом А; я заметила это с опозданием. «Он закрыл камеру» хотелось выбрать из простой злости к их пассиву. Хотелось вернуть действующее лицо хотя бы там, где оно могло быть. Я убрала карандаш.

— Потому что выбор удобен мне.

Гуров чуть заметно кивнул, но похвалы в этом не было.

— Внешние специалисты чаще выбирают А. Сотрудники режима — В. Комиссия любит Б, если надо оставить возможность для техники.

— А правильный?

— По этой карточке его не утверждали.

— То есть три варианта так и лежат?

— Сколько лет.

Дальше пошли карточки из реальных индексов, уже без учебной маркировки. Гуров разбирал передо мной способ хранения: красный квадрат на фрагментах, которые нельзя читать вслух; синие диагонали на материалах со спорным источником; чёрные скобы вокруг строк, где выбор разметки вызвал ухудшение у носителя. Я старалась смотреть как специалист, но внутри всё время дергалась привычка исправлять: здесь восстановить имя, здесь указать глагол, здесь запросить первичную запись, здесь сопоставить с журналом входов. Архив будто специально был устроен для людей с привычкой всё трогать.

Я помнила запрет из правил и всё равно на пятой карточке не выдержала.

В графе «источник» стояли три точки и косая черта. Рядом — «Ф-4», номер акустической камеры. Внизу карточки: «связь с делом П. А. Тронина: предварительная». Я наклонилась ближе.

— Здесь можно восстановить по журналу.

Гуров протянул ладонь через стол и закрыл графу чистым листом.

— Нельзя.

— Я не внесла запись.

— Вы уже выбрали направление.

— В голове?

— С этого обычно начинается.

Я откинулась на спинку стула. Металл под пальцами был холодным, и это помогло сдержаться. Часть меня хотела назвать его суеверным хранителем пустот, часть — спросить, сколько людей пострадало от такой осторожности. Но передо мной лежали карточки с чёрными скобами, и в каждой такой скобе угадывалась история, которую здесь явно не собирались рассказывать за один допуск.

— Дайте мне карточку Тронина целиком, — попросила я.

— Не могу.

— Индекс?

— Частично.

— Гуров.

Он поднял глаза. Без обиды. Без особого интереса к моей интонации.

— Лев Матвеевич.

— Лев Матвеевич, человек в палате повторяет «телу холодно». Я не прошу у вас древнюю тайну. Мне нужна цепочка доступа и список связанных материалов.

— Список связанных материалов вы увидите. Цепочку доступа — через режимный отдел.

— Там мне дадут пассивные глаголы.

— Вероятно.

— Вас это устраивает?

Он долго складывал карточки обратно в коробку. Пальцы у него были аккуратные, ногти короткие, на большом — след от старого пореза. Архивист с руками мастера, а не хранителя. Я почему-то ожидала тонкости кабинетного человека, но в этих пальцах было больше работы, чем в его фразах.

— Меня много что не устраивает, — произнёс он. — Список от этого шире не станет.

Я опустила взгляд к столу. Край формы расширенного запроса лежал под серой папкой; на нём осталось моё зачёркнутое слово «обстоятельства».

Сотрудница принесла новую папку и положила её перед Гуровым. На обложке стоял шифр: «ПАТ/ЛД-4/предв.». Ниже — красный круг допуска. Гуров расписался в журнале, указал время, проверил вложения по описи. Каждый лист он переворачивал медленно, прижимая угол линейкой.

— Это вы можете смотреть, — уточнил он. — Без выписок шифра. Смысловые пометы допускаются.

В папке лежала сводная карта по делу Тронина. Первая страница: данные сотрудника, отдел лица и дейксиса, уровень допуска, дата инцидента. Вторая: место обнаружения, акустическая камера № 4, время доставки, первичный осмотр. Третья: речевые образцы.

Я увидела знакомые фразы:

«Слышимость сохраняется».

«Соответствие имени телу подтверждается».

«Телу холодно».

«Действующее лицо отсутствует».

Под каждой стояла аккуратная разметка: субъектная позиция — снижена; агентивная маркировка — отсутствует; источник — блокирован; статус высказывания — пригодно для наблюдения, непригодно для свидетельства.

— Непригодно, — повторила я.

— Для свидетельства.

— Для чьего удобства?

— Для суда, если говорить внешним языком. Для Протокола, если внутренним.

Это слово уже мелькало в документах, но Гуров произнёс его тише, чем остальные. Я отметила: Протокол. Пока без вопроса. Вопросы тоже надо дозировать, как выяснилось.

На четвёртой странице была таблица связанных индексов. Большинство строк закрыто серыми полосами. Видны оставались только первые буквы категорий и технические отметки:

Ф-4

Л/Д

ЗАЛ-В

ЭВ/ист

1-Я

Я остановилась.

— Что такое 1-Я?

Гуров не ответил сразу. Он взял линейку, подвинул край страницы, хотя перекоса там не было. Дежурная за соседним столом подняла голову. На стремянке в глубине зала женщина перестала искать коробку, но вниз не посмотрела. Три человека в комнате сделали вид, что занимаются своим делом, и все трое слишком старательно.

— Связанный индекс, — произнёс Гуров.

— Я вижу.

— Для вас это всё.

— Он связан с Трониным?

— Таблица так указывает.

— Это материал лица?

— Не по вашему допуску.

— Донорный контур?

Слово я взяла не из их документов; я слышала его вчера в столовой? Нет, столовой ещё не было. Откуда взяла? Из чьей-то фразы у поста, из выписки, из Ильи, которого ещё не знала? Я не смогла поймать источник. Это было неприятнее, чем отсутствие ответа.

Гуров внимательно смотрел на меня.

— Кто вам дал этот термин?

— Вы сейчас ответили вопросом на вопрос.

— Да.

Рябинин бы здесь ухмыльнулся. Мне стало досадно, что его нет. С ним было проще злиться вслух.

— Я слышала его в корпусе, — выбрала я самый безопасный вариант.

— В каком контексте?

— В человеческом.

Гуров закрыл папку.

— Тогда забудьте до оформления допуска.

— Не умею.

— Научитесь, если задержитесь.

Он потянулся к журналу выдачи, чтобы расписаться в возврате. Я положила ладонь на обложку папки раньше, чем успела решить, стоит ли это делать. Дежурная сразу поднялась. Гуров не сделал резкого движения; просто посмотрел на мою руку на архивной папке, затем на меня.

— Уберите.

Я убрала. Щёки вспыхнули от злости и стыда. Глупо. Очень глупо. В суде я бы сама выгнала специалиста, который кладёт ладонь на вещественный материал после прямого ограничения. Здесь я вела себя как человек, которого раздражает закрытая дверь сильнее, чем интересует замок.

— Простите, — выдавила я.

— Принято.

Он снова открыл папку, но теперь держал её под своим углом, ближе к себе.

— Яна Андреевна, вам кажется, что архив прячет ответы. Бывает. В вашем случае часть закрыта, спорить глупо. Но ещё архив мешает вам сделать ответ раньше материала.

— Вы очень благородно это формулируете.

— Я формулирую как могу.

После этой фразы он устал. Видно было по плечам, по тому, как он снял очки и не сразу надел. У Гурова не было блеска учителя, поймавшего ученицу на ошибке. Был человек, который много лет объясняет одно и то же людям, приходящим снаружи с хорошими намерениями и плохим допуском.

Он вложил сводную карту в конверт с красной диагональю. Передал дежурной. Та поставила штамп о возврате, проверила опись, взяла с меня подпись за просмотр индекса.

Ручка на цепочке не писала. Я провела по строке раз, второй. На бумаге осталась пустая борозда.

Дежурная протянула другую ручку.

— Эту сильнее нажимайте.

Я нажала. Подпись вышла грубой, с продавленной петлёй в фамилии.

Гуров посмотрел на неё, вернул журнал дежурной и взял со стола мою тонкую папку.

— У вас десять минут до окончания допуска. Могу показать хранилище карточек по связанным индексам. Без раскрытия.

— То есть ярлык.

— Шкаф.

Мы прошли во второй зал. Там было холоднее. Стеллажи стояли рядами, коробки имели цветные метки; вдоль стен располагались картотечные шкафы с узкими латунными держателями для ярлыков. Гуров остановился у шкафа с цифрой «1» и вынул ключ из связки. Ключ повернулся туго. Ящик выдвинулся на треть длины.

Внутри стояли разделители: 1-А, 1-Б, 1-В, дальше пропуск, затем 1-И. Между 1-В и 1-И была деревянная вставка, прикрученная двумя винтами. На ней — маленькая металлическая пластина:

1-Я

За пластиной не было карточек. Только вставка.

— Пусто, — произнесла я.

— Нет.

Гуров задвинул ящик до половины, остановился и снова выдвинул, словно проверял ход механизма. Ничего не скрипнуло. Ничего особенного не случилось.

— Где карточки?

— В действующем секторе.

— Где он?

— Не в этом зале.

— В этом корпусе?

Он закрыл ящик.

— На сегодня достаточно.

Я хотела возразить. Правда хотела. Уже открыла рот, уже приготовила что-то резкое, но в соседнем ряду сотрудница на стремянке попросила Гурова подать ей нижнюю коробку, потому что колено опять «дурит», и он пошёл помогать ей, прихватив связку ключей. Очень буднично. Без тайны и финальной фразы.

Я осталась у шкафа с цифрой «1» и смотрела на деревянную вставку с металлической пластиной, пока дежурная не напомнила, что гостевой карандаш все-таки надо вернуть.