Глава вторая. Несчастный случай

Кофейный автомат у сестринского поста выдавал кипяток, коричневую пыль и стаканчик, мягкий от тепла уже на второй секунде. На кнопке было написано «капучино», на деле выходила сладкая мутная жидкость, которой в районных судах запивают ночные протоколы, когда буфет закрыт, а в коридоре сидит потерпевшая с пакетом документов и держит себя за рукав, чтобы никого не ударить.

Я выпила половину. Язык обожгло; польза всё-таки нашлась. Тело получило простое объяснение дрожи: горячее, усталость, дорога. Остальное можно было отложить до комнаты, где люди с должностями станут называть случившееся словами, заранее подобранными для чужих подписей.

Рябинин стоял рядом с окном, открывал и закрывал крышку стаканчика. Пил он мало, работал руками много. На стекле отражался коридор: пост, две медсестры, металлический ящик с телефонами, дверь палаты, за которой Павел Тронин повторял «телу холодно» до укола. Я смотрела в отражение и ловила себя на желании вернуться туда с глупым человеческим вопросом: под каким одеялом ему теплее, можно ли поднять изголовье, кто последний раз называл его Павлом без отчества. В моей работе такие вопросы считались мусором. Впрочем, многое полезное начиналось с мусора.

— Вас сейчас поднимут к директору, — Рябинин шевельнул крышкой. — Я пойду с вами. Мне тоже интересно, какую версию они приготовили на ночь.

— У вас есть своя?

— У меня есть дело без события. Живой потерпевший, отсутствие заявления, отсутствие состава, отсутствие причинителя. Прекрасный набор для районного следствия. Можно повесить на стену.

— Вы его видели до моего приезда?

— Дважды. Первый раз он отвечал меньше. Второй раз начал повторять про действующее лицо. Я попросил аудио. Мне выдали выписку.

Он вынул из внутреннего кармана сложенный лист и протянул мне. Выписка была на бланке института, с печатью медико-речевой части и подписью врача; фамилию закрывала круглая синяя отметка. Три абзаца. Всё гладко, чисто, пригодно для приобщения.

«Пациент П. А. Тронин доставлен в медико-речевую часть в 01:38. Состояние расценено как острое снижение субъектной маркировки на фоне превышения индивидуальной нормы разбора. Внешнее воздействие на момент осмотра документально не подтверждено».

Я прочла последнюю фразу дважды.

— Документально, — проговорила я.

— Удобное слово?

— Очень. Без документа воздействие исчезает.

Рябинин забрал лист, сложил по старым сгибам.

— А если документ сделали так, чтобы в нём воздействия не было?

Я посмотрела на дверь палаты. Лисицкая вышла оттуда с лотком, кивнула нам без остановки и скрылась в процедурной. На ходу она бросила Рябинину:

— Опять бумажки глотаете?

— Читаем.

— Да у вас от чтения тут половина корпуса лежит.

Дверь процедурной закрылась. Рябинин впервые за вечер улыбнулся шире.

— Марта Викторовна любит науку.

— Слышно.

— Она тут выросла. Ей можно.

Я успела спросить, что значит «можно», но в коридор вошёл молодой сотрудник в тёмном свитере и с планшетом под мышкой. Шагал быстро, каблуки стучали по линолеуму сухо, без суеты. У двери поста он сверил нас с экраном.

— Яна Андреевна Резник? Антон Сергеевич Рябинин? Директор ожидает.

— Уже директор? — Рябинин выбросил стаканчик в урну. — Честь какая.

Сотрудник отреагировал веками: коротко моргнул, развернулся и пошёл к лифту. Мы последовали за ним. Я взяла папку крепче. Внутри лежала моя запись с зачёркнутой строкой, и картон давил в ладонь через пальто.

Лифт поднял нас на пятый этаж. Здесь медико-речевая часть кончалась. Коридор был шире, стены окрашены в серый, на дверях появились таблички с полными названиями: «Комиссия эвиденциальности», «Отдел залога и агентности», «Сектор протокольного сопровождения», «Малый зал заседаний». У каждой двери стоял номер допуска. Внизу на плинтусах не было царапин от каталок; здесь перевозили папки.

Малый зал оказался длинной комнатой с большим столом, экраном на стене и шкафом, где за стеклом лежали переплетённые тома внутренних инструкций. За столом сидели трое.

Варвару Стасову я узнала сразу, хотя до этого видела только фамилию под письмом. Есть люди, чья должность заметна раньше имени: посадка, тишина вокруг, привычка принимать паузу как услугу. Стасовой было за шестьдесят; белые волосы собраны в низкий узел, тёмный костюм без украшений, тонкая папка перед ней. На правой руке — массивное кольцо без камня. Она посмотрела на меня, на Рябинина, на папку в моих руках, задержалась на моём блокноте.

— Яна Андреевна. Благодарю за оперативность.

Голос у неё был низкий, спокойный, без попытки понравиться. Люди такого типа редко тратятся на вежливость сверх необходимой дозировки.

Справа от неё сидел пожилой мужчина с длинными пальцами, вытянутыми манжетами и усталым вниманием архивиста, который привык помнить чужие пропуски лучше чужих заслуг. Его представили Львом Матвеевичем Гуровым, руководителем Архива лакун. Он слегка наклонил голову и снова положил ладонь на закрытую папку перед собой.

Слева расположился высокий сухой человек в очках с тонкой оправой. Волосы зачёсаны назад, галстук затянут туже, чем требовал ночной час. Его звали Роман Войцех, начальник отдела залога и агентности. Он держал ручку между указательным и средним пальцем, словно собирался править мою речь ещё до начала разговора.

— Присаживайтесь, — произнесла Стасова. — Антон Сергеевич, ваше присутствие зафиксируем как наблюдательное.

— Я люблю, когда меня фиксируют, — отозвался Рябинин, опускаясь на стул. — Сразу чувствую, что живу содержательно.

Войцех поднял на него глаза.

— Наблюдательная позиция не предполагает участия в экспертном обсуждении.

— Зато предполагает слух.

Стасова слегка повернула ладонь на столе, и перепалка остановилась. Без стука, без повышения голоса. Просто все в комнате вспомнили, где сидит центр тяжести.

Мне положили перед собой тонкий комплект документов. На первой странице — «Предварительное заключение о речевом состоянии П. А. Тронина». Ниже: дата, время, гриф внутреннего пользования, список ответственных. Я пролистала быстро, как просматривают знакомое дело перед заседанием: заголовки, подписи, приложения, пустые графы, расхождения во времени. Документ был составлен тщательно. От такой тщательности хотелось открыть окно и вытряхнуть с пятого этажа все аккуратные формулировки.

— Вы уже беседовали с Павлом Андреевичем, — Стасова скрестила пальцы. — Нам нужно первичное впечатление.

— Он ориентирован. Понимает обращённую речь. Память сохранена частично или полностью, без материалов утверждать рано. Артикуляция рабочая, хотя голос повреждён. Основной сбой — местоименная позиция и агентность. Он системно обходит первое лицо и активный субъект.

Войцех сделал пометку.

— «Обходит» — разговорный глагол.

— Я даю первичное впечатление.

— Первичное впечатление тоже может быть точным.

— Может. Моё пока живое.

Рябинин кашлянул в кулак. Гуров поднял глаза с папки и впервые посмотрел на меня внимательно, без служебной рассеянности. Стасова не изменила позы.

— Живые формулировки ценны до момента внесения в протокол, — произнесла она. — Продолжайте.

Я открыла документ на третьей странице.

— В вашем заключении написано: «камера оказалась замкнута». Почему не «камера была закрыта снаружи»?

Войцех чуть наклонил голову.

— Поскольку факт закрытия снаружи требует установленного действующего лица.

— Механизм замка известен?

— Да.

— Камера могла замкнуться сама?

— Технически маловероятно.

— Значит, кто-то её закрыл.

— Это предположение.

— Это рабочая версия.

— Внешне близкие формулировки имеют разные последствия.

— Я заметила.

Стасова перевела взгляд на Войцеха. Он умолк, но ручка между пальцами стала вращаться быстрее.

Я продолжила читать вслух, выделяя строки карандашом.

— «Запись была произведена». Кем?

— Аппаратура находилась в штатном режиме, — ответил Войцех.

— Кто включил штатный режим?

— Дежурный протокол активируется по расписанию.

— Кто внёс расписание?

— Сектор протокольного сопровождения.

— Кто конкретно?

Войцех снял очки, протёр стекло салфеткой из внутреннего кармана. Движение было медленным, как просьба к комнате оценить мою настойчивость.

— Яна Андреевна, в предварительном заключении фиксируется состояние пациента, а не ход служебного расследования.

— Тогда зачем вы пишете о внешнем воздействии?

— Его документальное подтверждение отсутствует.

— Вы не указали ни одного действующего лица.

— Мы не имеем права указывать лицо без подтверждения.

— Вы составили текст, в котором подтверждение некуда поставить.

Пауза вышла длиннее допустимого для простой служебной встречи. За окном, в тёмном стекле, отражались наши силуэты за столом: Стасова в центре, Войцех с очками в руке, Гуров над папкой, Рябинин чуть в стороне, я напротив них с карандашом. Отражение дрожало от люминесцентной панели.

— Павел Андреевич превысил индивидуальную норму разбора, — Стасова взяла разговор обратно. — Это установлено его рабочими материалами. Он имел доступ к закрытой категории лица и дейксиса. Нарушение процедуры могло вызвать острый срыв субъектной маркировки.

— Могло?

— В настоящую минуту это наиболее экономное объяснение.

— Экономное — да.

Гуров тихо повернул кольцо папки. Щёлкнул замок.

— Павел Андреевич работал с опасными материалами, — вступил он. — Работал давно, часто небрежно, с той самоуверенностью, которую дают возраст и заслуги. Я говорю это без осуждения. Старые сотрудники хуже студентов соблюдают запреты.

— Он сам вызвал меня? — спросила я.

Гуров посмотрел на Стасову. Та не возразила.

— Его запрос зафиксирован за два дня до инцидента, — ответил Гуров. — Он просил внешнего специалиста по судебной транскрипции. Указал вашу фамилию.

— Почему мою?

— В запросе отсутствует мотивировка.

— Он меня знал?

— Судя по запросу, знал о вашей работе.

— О какой именно?

Гуров положил ладонь на папку, где, видимо, лежал этот самый запрос.

— Вы участвовали в ряде дел, связанных с речевыми записями при спорном источнике высказывания. Павел Андреевич мог читать ваши заключения.

Я занималась такими делами. Много. Слишком много для одного ответа. Записи из подъездов, машин, переговорных, кухонь, допросных комнат; голоса, перекрытые шумом; люди, которые через три месяца вдруг «не узнавали» собственные слова; эксперты, готовые услышать в паузе что угодно, если им правильно поставить вопрос. Моя фамилия могла попасть в институтские руки законно. В этом и была неприятность: самые опасные связи обычно выглядят законными.

— Покажите запрос.

Стасова кивнула Гурову. Он вынул один лист и передал мне через стол.

Запрос был короткий, на внутреннем бланке отдела лица и дейксиса. «Прошу привлечь к консультации Я. А. Резник, специалиста по судебной транскрипции и спорной атрибуции источника». Подпись Тронина. Дата. Время регистрации. В графе «основание» стоял прочерк.

Я провела пальцем по подписи, не касаясь чернил. Подпись была уверенная, широкая, с длинной петлёй в фамилии. Человек, который подписал этот запрос, ещё мог писать от себя.

— У вас есть его материалы за последние дни?

— Частично изъяты для внутренней проверки, — отозвался Войцех.

— Кем?

Он посмотрел на меня поверх очков.

— Комиссией.

— Состав комиссии?

— Будет предоставлен после оформления допуска.

— У меня уже есть временный допуск.

— К пациенту.

Рябинин наклонился вперёд.

— Меня интересует то же самое. Если Тронин стал потерпевшим, материалы имеют значение для дела.

Войцех развернул к нему корпус.

— На данный момент отсутствует процессуальный статус потерпевшего.

— Он лежит в палате и не может произнести «я».

— Медицинское состояние и процессуальный статус находятся в разных плоскостях.

— Удобно у вас тут плоскости разъезжаются.

Стасова положила ладонь на край папки.

— Антон Сергеевич, институт не препятствует районному следствию. Однако Павел Андреевич работает с закрытыми материалами. Любое внешнее изъятие потребует согласования.

— А внутреннее изъятие уже проведено?

— В пределах регламента.

— Кто подписал?

— Я.

В комнате стало тише. Стасова произнесла это без нажима, и оттого ответ прозвучал тяжелее. Впервые за встречу появился субъект. Ушли привычные «было подписано» и «регламентом предусмотрено». Она позволила себе это слово там, где могла его выдержать.

Я отметила в блокноте: Стасова говорит «я», когда действие безопасно.

Гуров увидел пометку. Его глаза задержались на ней слишком долго.

— Вы записываете не только пациента, — заметил он.

— Я записываю речь.

— Речь в таком месте быстро начинает записывать вас.

Фраза была слишком красива для ночного заседания, и, кажется, он сам это понял: отвёл взгляд к папке, потёр большим пальцем край бумаги.

Стасова раскрыла свой комплект документов.

— Яна Андреевна, ваша задача на данном этапе — оценить речевое состояние Павла Андреевича и определить, возможно ли получение от него пригодного свидетельства. Причины срыва обсуждаются отдельно.

— Свидетельства о чём?

— О происшествии.

— В вашем заключении происшествие самопроизвольное.

— Предварительное заключение описывает наиболее вероятную версию.

— Тогда зачем вам свидетельство?

После вопроса за столом стало тихо. Войцех снова взял ручку. Гуров прикрыл папку. Рябинин перестал шевелить крышкой стаканчика. Стасова смотрела на меня спокойно, и в её спокойствии было много практики.

— Потому что Павел Андреевич остаётся сотрудником института. Его состояние требует восстановления последовательности событий, включая возможные нарушения процедуры. Мы не исключаем дисциплинарный аспект.

— Дисциплинарный?

— В случае превышения нормы разбора сотрудником с допуском высокого уровня.

— Вы хотите выяснить, виноват ли он сам.

— Мы хотим установить последовательность.

— Последовательность без действующего лица удобна.

Войцех резко поставил ручку на стол.

— Вы злоупотребляете разговорной формой обвинения.

— Я пока не обвиняю. Я пытаюсь понять, кто в вашем тексте способен что-нибудь сделать.

Рябинин усмехнулся, но тут же прикрыл рот ладонью. Стасова на него даже не посмотрела.

— В тексте предварительного заключения действует состояние, — произнесла она. — Такова медицинская рамка. Для установления лица, совершившего действие, нужен иной документ.

— Кто его составит?

— При наличии оснований — соответствующий отдел.

— Отдел залога?

Войцех поднял подбородок.

— В том числе.

Я представила документ, где исчезновение человека из собственной речи будет оформлено специалистами по исчезновению действующего лица из предложения. Представила слишком ясно, и в груди стало тесно.

— Мне нужен доступ к аудио из камеры, журналу входов, расписанию записи, материалам Тронина за трое суток до инцидента и его запросу в полном виде.

— Полный вид вы получили, — Гуров коснулся листа у меня перед собой.

— Без приложений.

— Приложения отсутствуют.

— Или изъяты.

— Отсутствие и изъятие — разные позиции.

— Для кого?

Он молчал. В его молчании, в отличие от Тронина, человек был. Усталый, виноватый, хорошо обученный держать дверь закрытой, пока за ней кто-то зовёт.

Стасова закрыла папку.

— Доступ к аудио будет оформлен утром. Журнал входов — после согласования с режимным отделом. Рабочие материалы Павла Андреевича останутся во внутреннем хранении до решения комиссии. Вы получите фрагменты, касающиеся речевого состояния.

— Фрагменты мне не подходят.

— Тогда вам придётся подать расширенный запрос.

— Кому?

— Мне.

Я впервые за встречу позволила себе улыбнуться. Вышло скверно, судя по тому, как Рябинин отвёл взгляд.

— Значит, подам.

— Разумеется. Гуров поможет с формой.

Гуров тихо вздохнул. Было понятно: форма существует, к ней есть инструкция, инструкция содержит перечень оснований, а каждое основание имеет приложение, где нужна подпись того, кто запрос и ограничивает. Россия умеет строить лабиринты из трёх листов.

Я снова опустила глаза к предварительному заключению. В верхней части страницы стояли строки, которые я уже читала, но теперь они сложились иначе:

«Пациент обнаружен в акустической камере № 4».

«Камера оказалась замкнута».

«Запись была произведена».

«Состояние развилось остро».

«Внешнее воздействие документально не подтверждено».

В каждом предложении что-то происходило, но никто ничего не совершал. Даже Павел Тронин был в тексте меньше человеком, чем местом проявления состояния. По документу выходило, что существуют камеры, записи, состояния, протоколы, а люди появляются в строке «подпись».

Я взяла карандаш и на полях своего блокнота выписала глаголы:

обнаружен

оказалась

была произведена

развилось

не подтверждено

Пять строк. Пять аккуратных обходов.

— Что вы пишете? — Войцех подался вперёд.

— Список тех, кто в вашем документе работает вместо людей.

— Это публицистика.

— Это синтаксис.

Он сжал губы. Стасова впервые задержала на мне взгляд с чем-то похожим на интерес.

— Вы понимаете, почему Павел Андреевич выбрал вас, — промолвила она.

— Пока понимаю только, что он хотел кого-то снаружи.

— Снаружи не всегда значит свободнее.

— Внутри тоже не всегда значит точнее.

На этот раз Рябинин засмеялся вслух. Коротко, сухо. Стасова дала ему закончить.

— Мы разместим вас в ведомственной гостинице, — продолжила она. — Утром Гуров проведёт вас в Архив лакун. До этого момента палата — только с Лисицкой. Пациента не нагружайте местоименными формами. Его состояние нестабильно.

— Он сам пытался.

— Именно поэтому состояние нестабильно.

— Его попытка произнести «я» для вас симптом?

— Для меня это риск.

— Для него?

Стасова убрала руки с папки.

— Для него тоже.

Ответ был правильный. Слишком правильный, чтобы быть достаточным.

Совещание закончилось без объявления. Гуров собрал листы в папку, Войцех поставил колпачок на ручку, Стасова повернулась к сотруднику у двери и попросила оформить транспорт до гостиницы. Голоса остались спокойными; дверь открыли так же служебно, как закрывали.

У выхода Гуров задержал меня.

— Яна Андреевна.

Рябинин прошёл дальше по коридору, но замедлил шаг.

— Архив утром, — напомнила я.

— Да. И ещё. В документах Павла Андреевича встречаются старые рабочие пометы. Некоторые могут показаться вам ошибками.

— Я работаю с ошибками.

— Ошибка ошибке рознь.

Он хотел добавить что-то ещё, но из зала вышел Войцех, и Гуров сразу отступил на полтона в сторону служебной вежливости.

— До утра.

Я осталась в коридоре с папкой и своим блокнотом. За дверью малого зала глухо передвигали стулья. В конце коридора сотрудник в свитере ожидал нас у лифта. Рябинин смотрел на меня так, будто хотел задать вопрос и уже знал, что ответ будет плохим.

— Ну? — выдохнул он.

Я открыла блокнот на странице с пятью глаголами и показала ему.

— Вот их версия.

Он прочёл, поморщился.

— А ваша?

Я перевернула страницу. Там, под зачёркнутой первой формулировкой из коридора медико-речевой части, стояла вторая:

У Павла Тронина украли возможность сказать «я».

Я добавила ниже ещё одну строку:

Тот, кто это сделал, пока отсутствует только в их предложениях.