Глава четвёртая. Чашка разбилась

У дверей аудитории висел лист с расписанием семинаров, приколотый четырьмя кнопками к пробковой доске. Бумага пошла волной от частых прикосновений; напротив сегодняшней даты кто-то карандашом приписал «перенос из 304 в 218», а ниже добавил стрелку и раздражённое «снова». Я нашла нужную строку не сразу: «Отдел залога и агентности. Открытый практикум. Р. С. Войцех. Тема: агентная позиция в повреждённом свидетельстве».

Открытый практикум. В институте, где даже ластик выдавали под ответственность, слово «открытый» звучало щедро до подозрительности.

Десять минут назад Гуров проводил меня из Архива, вернул на вахте мои ручки и скрепки, напомнил про временный допуск к материалам Тронина и, уже у лестницы, обронил, что Войцех читает сегодня для аспирантов. В его голосе это прозвучало как бытовая справка, но я успела уяснить: здесь бытовые справки нередко имели форму приглашения в ловушку.

— Мне можно присутствовать?

Гуров поправил шарф.

— Семинар открытый.

— Здесь это означает?

— Что вас внесут в журнал на входе.

Я пошла. Часть меня хотела вернуться к шкафу с пластиной 1-Я и стоять перед ним до конца допуска, как собака перед закрытой дверью. Другая часть, более воспитанная судами, понимала: иногда к делу ближе тот, кто учит других прятать действие.

Аудитория 218 находилась в старом крыле, где лестничные пролёты были шире современных, перила истёрты на поворотах, а стены покрывали стенды с пожелтевшими фотографиями конференций: ряды сотрудников в пиджаках, столы с графинами, надписи «структура высказывания», «категории ответственности», «памяти Л. М. Кравцова». У каждого учреждения есть своя форма бессмертия; чаще всего это чёрно-белый снимок у двери туалета и сборник тезисов, который никто больше не открывает.

На входе в аудиторию сидела аспирантка с журналом посещений. Она спросила фамилию, вписала меня в конец списка и выдала бумажную карточку «гость». В зале уже было человек тридцать: аспиранты, сотрудники, два пожилых преподавателя на заднем ряду, молодой парень с камерой на штативе у окна. Камера была направлена на доску. Увидев мой взгляд, аспирантка пояснила:

— Запись для внутреннего методического архива.

— Голоса студентов пишутся?

— Только преподавательская зона.

Она ответила слишком быстро. Я расписалась, взяла карточку и села у прохода в третьем ряду, откуда были видны доска, кафедра и боковая дверь.

Войцех уже стоял у стола. Ночной галстук сменился серым свитером под пиджаком, но выражение его манер осталось тем же: человек, которому легче поправить чужую фразу, чем спросить, как тот себя чувствует. На столе лежали мел, папка, тонкая указка и стеклянная чашка на блюдце. Чашка была настоящая, с синей каймой, из тех, что остаются в кафедральных комнатах после юбилеев, защит и чьих-то увольнений.

Войцех дождался, пока аспирантка у двери закрыла журнал, и повернулся к доске.

— Сегодня работаем с минимальной сценой.

Он написал крупно:

СТУДЕНТ РАЗБИЛ ЧАШКУ.

Почерк оказался красивым, старомодным, с длинными верхними штрихами. В аудитории зашуршали тетради. Я не стала доставать блокнот сразу; хотелось хотя бы пять минут посмотреть без профессиональной готовности схватить каждое слово за горло. Не вышло. На третьей секунде карандаш уже лежал в пальцах.

— Перед нами утверждение с выраженной агентной позицией, — продолжил Войцех. — Действующее лицо названо, действие оформлено как совершённое, объект повреждения указан. Внешне фраза проста. Юридически груба. Речевая грубость иногда полезна. В раннем протоколе, к примеру. На стадии фиксации.

Он провёл черту под «студент».

— Кто действует?

На первом ряду подняла руку девушка в бордовом свитере.

— Студент.

— Каким образом мы это знаем?

— Он стоит в позиции подлежащего.

— Мало.

Девушка покраснела, но не сбилась.

— Глагол переходный, объект выражен винительным, действие приписано субъекту.

— Уже лучше.

Войцех стёр фразу ладонью в перчатке для доски и написал новую:

ЧАШКА РАЗБИЛАСЬ.

— Что изменилось?

Парень у окна с камерой поднял глаза от экрана.

— Действующее лицо исчезло.

— Исчезло или снято?

— Снято.

— Кем?

Парень замялся.

— Разметкой?

— Формой.

Войцех произнёс это слово так, что оно легло на стол рядом с чашкой. Я поймала у себя раздражение от его удовольствия. Он умел делать власть очень чистой, без лишней мимики, одним переносом ударения.

— Форма не обязана лгать, — продолжил он. — Фраза «чашка разбилась» может быть истинной. Возможно, чашка действительно упала без участия человека. Вопрос не в истинности. Вопрос в распределении ответственности.

Он взял чашку двумя пальцами за ручку, поднял и поставил ближе к краю стола. Несколько аспирантов подались вперёд. Войцех не смотрел на них. Он смотрел на фразу.

— Предположим, в аудитории присутствует пострадавший объект, повреждение зафиксировано, источник звука отсутствует, видеозапись обрывается до момента контакта. Какую формулировку следует выбрать в предварительном отчёте?

Девушка в бордовом свитере снова подняла руку.

— «Чашка обнаружена разбитой».

— Безопасно. Слишком бедно.

— «На столе обнаружены фрагменты чашки»?

— Лучше для осмотра. Хуже для события.

С заднего ряда отозвался пожилой преподаватель:

— «Имело место разрушение предмета посуды».

В зале засмеялись. Войцех позволил смеху пройти и написал:

В ОТНОШЕНИИ ЧАШКИ ИМЕЛО МЕСТО НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ.

Тут уже засмеялись громче. Смех был студенческий, нервный, с облегчением: вот она, уродливая канцелярская фраза, можно над ней безопасно посмеяться. Я тоже чуть не улыбнулась. В районных судах такие конструкции цветут без всякой мистики.

Войцех взял указку.

— Смешно?

Зал стих.

— Почему?

Студенты молчали. Камера у окна продолжала писать преподавательскую зону; красный огонёк горел у самой линзы.

— Потому что фраза выглядит трусливой, — произнёс Войцех. — Синтаксис выдает желание отойти от действия. Ваше бытовое чувство справедливо. Но бытовое чувство не является методом.

Он постучал указкой по слову «отношении».

— Здесь нет лжи. Есть перенос внимания. С действующего лица на объект. С действия на состояние. С события на результат. В экспертной практике такие переносы применяются до установления источника воздействия.

Я подняла руку. Несколько человек обернулись.

— Яна Андреевна, — Войцех не удивился. — Вопрос?

— До установления источника или вместо него?

На заднем ряду кто-то кашлянул. Войцех положил указку на стол.

— Это зависит от добросовестности эксперта.

— Значит, форма не нейтральна.

— Нейтральных форм не существует.

— Тогда почему в предварительном заключении по Павлу Тронину используется форма без действующего лица?

Он не ответил сразу. На этот раз он не снял очки, не потянул время красивым жестом; просто посмотрел на доску, будто выбирал, на каком примере меня остановить.

— Потому что действующее лицо не установлено.

— В вашем тексте для него нет места.

— В любом тексте место создаётся данными.

— Или закрывается формулировкой.

В аудитории стало тише, чем до начала занятия. Я услышала, как парень у окна поправил кабель камеры. Войцех повернулся к студентам.

— Вот полезный пример внешнего чтения. Специалист, не владеющий внутренней процедурой, естественным образом принимает осторожность за сокрытие.

Я почувствовала, как у меня поднимается злость. Очень удобно: назвать моё возражение примером, превратить человека в учебный материал, а вопрос — в симптом недостаточного допуска.

— А внутренний специалист, владеющий процедурой, естественным образом принимает сокрытие за осторожность, — ответила я.

Слишком гладко. Я поняла это в ту же секунду. Реплика вышла удачной, а удачные реплики здесь сразу становились частью чужого занятия.

Войцех даже слегка наклонил голову, как преподаватель, получивший ожидаемый вариант.

— Запишите, — обратился он к группе. — Полемическая инверсия. Эффектна, методически слаба.

Несколько аспирантов послушно записали. Я опустила карандаш на тетрадь и впервые за утро почувствовала, что проиграла ход из-за желания выиграть его красиво.

Войцех взял чашку и поставил её на кафедру, ближе к краю.

— Вернёмся к сцене. У нас есть предмет, поверхность, группа свидетелей, отсутствие согласованного источника. Теперь добавим фактор интереса. Один из присутствующих заинтересован в том, чтобы субъект действия остался неизвестен. Второй заинтересован в быстром обвинении первого. Третий плохо видел событие, но уверен, что понял. Четвёртый пишет протокол.

Он повернулся к девушке в бордовом свитере.

— Вы — четвёртый. Составьте первую строку.

Девушка замерла. В зале несколько человек улыбнулись с облегчением тех, кого не вызвали.

— «Во время семинара чашка упала со стола и разбилась», — предложила она.

— Откуда взялось «упала»?

— Из события.

— Вы видели падение?

— В условии сказано...

— В условии сказано, что есть повреждение. Падение вы добавили.

Она поджала губы.

— «Во время семинара обнаружено повреждение чашки».

— Кем обнаружено?

— Участниками.

— Всеми?

— Мной.

— Значит?

Девушка выдохнула.

— «Я обнаружила повреждение чашки».

— Теперь у нас есть свидетель. Слабый, но честный.

Он написал её фразу сбоку, ниже остальных. Я отметила: Войцех не всегда прячет субъект. Он умеет возвращать его, если субъект безопасен. Вчера Стасова сказала «я», когда подпись уже была в пределах её власти. Сегодня Войцех разрешил студентке «я», когда её «я» ничего не решало, кроме аккуратности протокола.

У меня возникло желание записать это как вывод. Я не стала. В последнее время мои выводы слишком быстро становились чистыми.

Войцех тем временем вызвал к доске парня с камерой. Тот нехотя передал управление аспирантке у двери и вышел к кафедре.

— Вы будете заинтересованным лицом, — распределил Войцех. — Ваша задача — избежать прямого обвинения. Девушка в бордовом свитере ведёт протокол. Остальные свидетели по очереди дают версии. Я действую.

Он взял чашку, поднял на высоту груди и отпустил.

Чашка ударилась о пол. Звук вышел сухой, короткий; синяя кайма распалась на несколько фрагментов, ручка отлетела под первый ряд. Зал вздрогнул. Девушка на первом ряду отодвинула ноги.

Несколько секунд никто не говорил. Это было лучше всей лекции: реальная вещь исчезла как вещь, стала осколками, и каждому в аудитории требовалось выбрать, что он видел.

Войцех не наклонился за фрагментами.

— Начинаем.

Парень с камерой сглотнул.

— Чашка упала.

— Я её отпустил, — поправил Войцех.

— Вы демонстрировали.

— Я отпустил чашку.

— В рамках занятия.

— Уже контекст. Действие?

Парень молчал.

— Действие, — повторил Войцех.

— Вы отпустили чашку.

— Последствие?

— Она разбилась.

— Ответственность?

— Учебная.

В аудитории несколько человек задвигались, кто-то улыбнулся. Войцех повернулся к девушке-протоколистке.

— Записывайте: «Преподаватель отпустил чашку в рамках демонстрации; чашка разбилась при контакте с полом». Допустимо. Теперь изменим условие. Преподаватель утверждает, что чашка выскользнула.

— Но я видел, что вы отпустили, — парень с камерой оживился.

— Вы видели движение пальцев?

— Да.

— Можете подтвердить намерение?

Он замолчал.

— Вот здесь начинается работа, — Войцех повернулся к залу. — Бытовое обвинение любит намерение. Протокол любит видимое действие.

Я записала: протокол любит видимое действие. Сразу зачеркнула «любит». Слишком хорошее слово для предмета, который не должен ничего хотеть. Написала: протокол принимает видимое действие. Тоже скверно, но хотя бы без живой привычки у бумаги.

— Яна Андреевна, — обратился ко мне Войцех, — предложите формулировку для случая с отсутствием подтверждённого намерения.

Мне хотелось отказать. Гость не обязан участвовать в цирке с посудой. Но отказаться значило оставить сцену в его руках.

— «Роман Сергеевич Войцех удерживал чашку; после разжатия пальцев чашка упала и разбилась».

— Слишком много имени.

— Имя держит действующее лицо.

— Имя может перегрузить протокол.

— Удобная усталость у протокола.

Он проигнорировал укол.

— «После разжатия пальцев» — хорошая наблюдаемая формула. Но вы обходите глагол «отпустил». Почему?

Я открыла рот и закрыла. Вот это было неприятно. Он поймал меня там, где я сама не заметила.

Я действительно обошла «отпустил». Смягчила действие через часть тела, процесс, механику пальцев. Вернула субъекта именем, но сняла с него намерение. То есть сделала то же, за что нападала на их заключение, только с обратным знаком и из осторожности, которую сама бы назвала честностью.

Войцех дал паузе состояться. Не давил. Это раздражало сильнее.

— Потому что я не знаю, что вы хотели, — произнесла я наконец.

— Хорошо.

Он кивнул. Без победы. От этого проигрыш стал чище.

— Запишите, — обратился он к группе. — Внешний специалист сохраняет субъект, но снижает намеренность действия, поскольку источник намерения недоступен. Это профессионально. Уже ближе к методу.

Несколько карандашей зашуршали. Мне захотелось вырвать у них тетради. Глупое желание, очень человеческое; я оставила его при себе.

Дверь аудитории открылась. На пороге появилась Марта Лисицкая, в синем костюме под расстёгнутой курткой, с пачкой медицинских бланков в руке. Она окинула взглядом осколки у кафедры, Войцеха, студентов.

— Опять посуду переводите?

Кто-то на заднем ряду прыснул. Войцех поднял осколок ручки двумя пальцами.

— Практикум.

— У нас в процедурной тоже практикум, только чашки целые нужны.

— Марта Викторовна, занятие идёт.

— А у меня Тронин проснулся.

Слова не были громкими, но аудитория сразу потеряла учебный вид. Девушка в бордовом свитере перестала писать. Рябинин в комнате отсутствовал, но я вдруг ясно представила, как он поставил бы стакан и пошёл бы первым.

Я поднялась.

— Что с ним?

— Зовёт.

— Меня?

Марта посмотрела на Войцеха, затем на меня.

— Фамилию повторяет. Остальное комкает.

Войцех положил осколок на блюдце.

— Пациенту противопоказана речевая нагрузка.

— Пациент уже нагрузился без вашего разрешения.

Она стояла у двери без кафедральной вежливости, и от этого в аудитории сделалось легче дышать. Я собрала блокнот. Войцех не остановил меня, только произнёс вслед:

— Яна Андреевна, в вашем протоколе по чашке субъект сохранён, но действие ослаблено. Запомните это.

Я остановилась в проходе.

— Запомню.

И пошла за Мартой.

В коридоре она сразу ускорила шаг. Я едва поспевала.

— Он правда зовёт?

— Он не зовёт как нормальные люди. У него изо рта каша с костями. Но вашу фамилию я разобрала.

— Почему Войцеха не позвали?

— А зачем? Чтобы он объяснил Павлу Андреевичу, что тот сам себя неправильно формулирует?

Мы свернули к лестнице. Марта шла вниз через ступеньку. У меня в пальцах всё ещё был карандаш; я не помнила, как вынесла его из аудитории. На грифеле осталась белая пыль от страницы.

— Вы видели его ночью? После укола?

— Видела.

— Он говорил?

— Два раза. Один раз про холод. Второй раз вашу фамилию. Без окончания.

Я остановилась на площадке между этажами.

— Вы слышали «сохран...»?

— Да.

— Может быть «сохранена»?

Марта повернулась, поджала папку с бланками под мышку.

— Может. А может, «сохранить». А может, «сохранность». Вы же у нас по этим штукам, вот и не додумывайте за больного.

Попала. Чисто, без семинара, без доски. Гуров утром говорил то же самое другими словами, Войцех только что показал на чашке. Я хотела вернуть субъект туда, где его украли, и из-за этого уже начинала подставлять под обрыв удобный конец.

Марта смотрела на меня снизу вверх, со ступеньки.

— Идёте?

Я кивнула.

Мы спустились ещё на два пролёта. У выхода из старого крыла я машинально открыла блокнот, чтобы проверить записи по семинару. На последней строке стояло:

Роман Сергеевич Войцех удерживал чашку; после разжатия пальцев чашка упала и разбилась.

Ниже, в углу, я добавила коротко, без вывода:

Я тоже ослабила действие.

Марта уже толкнула дверь в переход.

— Резник, шевелитесь.

Я закрыла блокнот и пошла следом.