Глава 5. Подушка

Дай звонит в семь десять, когда я заканчиваю переписывать лист с неправильными словами.

Оригинал лежит в прозрачном файле, сложенный рядом с серой тетрадью; на отдельной карточке указаны время, свидетели и четыре намеренных фразы, превратившиеся в соль, гроб, хлеб и еду. Ффион забрала сломанный карандаш с пола, поместила в маленький пакет и подписала его так, как подписывают предметы, значение которых ещё не установлено.

Телефон вибрирует возле папки.

— Оуэн Моррис умер, — сообщает Дай. — В пять сорок семь. Медсестра была в доме.

Ффион сидит на подоконнике с чашкой, обе ноги поставила на пол. Услышав фамилию, перестаёт вращать блюдце.

— Семья просит хлеб? — спрашиваю я.

— Жена просила ещё ночью. Рис против, но подпись поставил.

— Оуэн был в сознании?

— До вечера. После полуночи уже нет.

— Хауэлл приходил?

В трубке слышно, как Дай открывает дверь фургона. Металл проходит по направляющей, голос отдаляется.

— Вчера около семи. Оставался один у кровати.

Ффион ставит чашку на подоконник.

— Кто это подтвердит?

— Рис был на кухне. Мари — наверху с детьми.

— Сколько Хауэлл пробыл в комнате?

— Минут пятнадцать.

— Он принёс что-нибудь?

— Коричневый конверт.

Тот же цвет, что Бетан позже вспомнит у Гетина. Сейчас это только бумага в руке старого врача, пришедшего проститься с человеком, которого лечил десятилетиями.

— Где конверт?

— Рис не нашёл.

Дай называет адрес, хотя дом Моррисов стоит на Верхней дороге и виден из окон часовни: низкая каменная постройка, пристройка из светлого кирпича, теплица у задней стены.

— Во сколько?

— Десять. Гвен печёт. Приходи к половине.

Связь заканчивается.

Ффион слезает с подоконника.

— Я еду.

— У тебя смена.

— Рави уже получил ключи, код от сигнализации и указание не спорить с людьми, которые требуют антибиотик от одиночества.

— Ффион.

— Я не оставлю тебя одну у второго гроба через сутки после листа, который переписал твои руки.

Она берёт прозрачный файл с неправильными словами и возвращает в серую тетрадь, оставляя угол видимым у корешка. Тетрадь запираем в шкафу, ключ на синей нитке остаётся у меня под воротом.

До дома Моррисов идём пешком. У калитки стоит фургон Дая, возле теплицы — машина районной медсестры. «Вольво» Хауэлла нет. На нижней ступеньке крыльца оставлены две пары мужских ботинок; между ними лежит сложенный поводок, хотя собаки в доме не слышно.

Рис открывает до стука.

Ему около сорока. В детстве он был младше меня на несколько лет и ходил за отцом по часовенному двору, собирая гвозди в жестяную банку. Сейчас лицо стало шире, волосы выбриты у висков, на чёрном свитере остался белый след от чужой ладони.

— Эйра.

— Рис.

Он смотрит на Ффион, узнаёт и отступает.

— Мама в передней. Дай привёз гроб.

В прихожей сняли дверь со стеклянной вставкой и прислонили к стене, чтобы носилки прошли свободно. У порога лежит отвёртка, возле неё четыре винта в блюдце. Дай снял дверь аккуратно и оставил крепёж там, где его можно пересчитать.

Передняя соединена с кухней широким проёмом. Кровать уже разобрали; матрас поставили у стены, простыни сложены в корзину, кислородный аппарат остаётся возле розетки. Гроб стоит у окна на деревянных козлах. Оуэн лежит в тёмном костюме, руки вытянуты вдоль тела: пальцы не складываются на груди из-за отёка суставов. На крышке маленькой коробки у изголовья лежат часы, обручальное кольцо и ингалятор с синей крышкой.

Рис замечает мой взгляд.

— Этот не его обычный. Дай нашёл в ящике.

— Обычный где?

— Не знаю. Вчера был на тумбочке.

— Кто видел?

— Мама. Хауэлл.

Мари Моррис сидит у окна на стуле с подушкой под спиной. Тонкое чёрное платье скрыто серым кардиганом, волосы собраны у затылка серебряной заколкой. Она поднимается и берёт меня за обе руки, раньше чем я успеваю решить, позволить ли.

— Оуэн просил, чтобы ты пришла.

— Когда?

— Во вторник. Ещё мог говорить. Спросил, вернулась ли внучка Олуэн. Я ответила, что вернулась. Он велел позвать.

— Зачем?

Мари отпускает руки.

— Про хлеб. Думаю.

— Он употребил это слово?

— Спросил: «Она будет есть?» Я решила, что про тебя.

— Вы переспросили?

— Нет. Он устал.

Ффион остаётся у проёма в кухню; оттуда видны гроб, входная дверь и мои руки. Сумку ставит на стул, телефон держит экраном вверх.

Дай проверяет имя на карточке.

— Свидетельство есть. Коронер не требуется. Медсестра останется до закрытия крышки.

Районная медсестра выходит из кухни с папкой. Её зовут Кэрис Джонс; на удостоверении фотография моложе нынешнего лица, подпись сделана чёрной ручкой.

— Оуэн находился под паллиативным наблюдением, — объясняет она. — Болезнь лёгких, сердечная недостаточность. Смерть ожидаемая. Ночью семья звонила по плану, я приехала до пяти.

— Хауэлл участвовал в плане?

— Официально — нет. Семья советовалась с ним как со старым врачом.

— Вчера он изменял лекарства?

Кэрис смотрит на Риса.

— Я не присутствовала при визите. По телефону доктор Хауэлл рекомендовал не увеличивать дозу без дежурной службы. Это медицински разумно.

— Ингалятор находился у кровати?

— При моём приезде — в верхнем ящике тумбочки.

Рис качает головой.

— Я нашёл его там утром.

— Какой ингалятор?

— Синий. Обычный от приступов.

Он берёт предмет с коробки у изголовья и показывает. Пластик потёрт у края, наклейка частично стёрта, дата выдачи относится к прошлому году.

— Этот? — спрашиваю я.

— Нет. Похожий.

— Где тумбочка?

— В спальне. Ящик не трогали.

Кэрис закрывает папку.

— Оуэн не мог самостоятельно пользоваться ингалятором последние сутки. При приступе требовалась помощь семьи и кислород. Его отсутствие у кровати само по себе не меняет медицинскую оценку.

— Я пока ничего не меняю.

— Знаю. Просто обозначаю предел факта.

Она говорит без защиты Хауэлла; процедура научила её отделять странность от причины смерти.

Гвен входит через кухню с подносом. На нём круглый хлеб под белой тканью, стеклянная банка соли и два стакана воды. Один ставит возле Ффион, второй — на буфет у гроба.

— Этот не трогайте, — предупреждает она, указывая на стакан. — Для Эйры после хлеба.

— Я принёс воду, — замечает Дай.

— Твоя стоит у двери и нагрелась в фургоне.

Гвен освобождает край буфета, убирает газеты и вазу с засохшими ветками. Под вазой остаётся круг без пыли. Она ставит поднос туда, где все предметы видны из комнаты.

— Хауэлл будет? — спрашивает Мари.

— Его не приглашали, — отвечает Рис.

— Он знал Оуэна дольше нас обоих.

— Это трудная арифметика, мама.

Мари не спорит. Смотрит на ингалятор у изголовья и поправляет подол кардигана.

На кухонном столе лежит коричневый конверт.

Я замечаю его, когда Ффион отходит за водой. Конверт открыт по короткому краю, внутри ничего нет; на лицевой стороне имя Оуэна, написанное округлой рукой. Под ним одна строка: лично.

— Нашёлся? — спрашиваю Риса.

Он подходит.

— В ящике с полотенцами. Мама положила утром.

— Пустой был?

— Да.

— Кто открыл?

— Отец. Вчера Хауэлл подал ему на кровати. Я видел из кухни.

— Вы вошли после визита?

— Через минуту.

— Что делал Оуэн?

Рис трёт подбородок.

— Лежал. Конверт держал на груди. Я спросил, что там. Он ответил: «Не тебе».

— Голос был ясный?

— Да.

— Хауэллл вышел с бумагами?

— В руках ничего не было.

— Карманы?

— Я не обыскивал старика у двери.

— Достаточно.

Ффион снимает конверт на столе, предварительно спрашивает разрешение у Мари. Та кивает. Общий вид, почерк, открытый край, пустая внутренняя часть. Рис диктует время вчерашнего визита приблизительно: без четверти семь, потому что в новостях начинался выпуск.

— Полиции это нужно? — спрашивает Мари.

— Сейчас мы только сохраняем, — отвечаю я.

— Оуэн умер от болезни.

— Возможно.

Рис напрягается.

— «Возможно» здесь лишнее.

Кэрис вмешивается раньше, чем спор получает форму.

— Смерть соответствует болезни и ожидаемому течению. Любые новые сведения можно передать врачу, подписывающему свидетельство. Обряд к медицинской части отношения не имеет.

Она встаёт возле стены и проверяет часы.

Дай переносит крышку к гробу, оставляет внутренней стороной наружу и кладёт инструменты на белую ткань. На дереве карандашом написано MORRIS, ниже — время смерти. Мари касается букв пальцами и отходит.

— До крышки, — напоминает Дай.

Рис смотрит на мать.

— Это обязательно?

— Для меня — да.

— Отец не верил.

— Он спросил, будет ли Эйра есть.

— Это не вера.

— Это просьба.

Рис переводит взгляд на меня.

— Вы можете отказаться.

— Знаю.

— Тогда зачем соглашаться?

Ответа, пригодного для комнаты, нет. Оуэн просил. Хауэллл пришёл с конвертом. На тумбочке исчез ингалятор. В серой тетради уже лежат чужие постели и неправильные слова. Ни один факт не обязывает меня брать хлеб.

Я смотрю на Мари.

— Он назвал меня?

— Эйру. Не внучку.

Решение принадлежит мне. Я киваю Даю.

— Клади.

Ффион не спорит. Лишь передвигает телефон так, чтобы в кадре оставались хлеб, мои руки и часы на стене.

Дай отрезает ломоть. Корка плотная, с тёмной полосой у нижнего края. Хлеб кладёт на узкую доску поперёк открытого гроба; соль ставит справа.

— Двумя руками.

Я беру ломоть.

Первый кусок отдаёт дрожжами и слишком густым мякишем. Гвен испекла хлеб рано утром, корка остыла, середина ещё сохраняет мягкость. Соль ложится на язык отдельно.

Я считаю движения челюсти, не закрывая глаз.

Комната держится. Оуэн лежит ниже доски. Мари сидит у окна. Рис стоит возле кухни, обе ладони засунуты в карманы. Хауэлла нет.

На втором куске давление появляется у левого края хлеба. Сначала слабое, затем становится плотнее, как у монеты Несты и пуговицы Эйрлис. Я могу остановиться до раскрытия, но обряд требует съесть ломоть, а закрытое место уже находится в руках.

Ффион замечает паузу.

— Четыре предмета.

— Хлеб. Соль. Часы. Телефон.

— Место?

— Дом Моррисов.

— Хорошо.

Я откусываю ещё.

Фрагмент открывается со стороны Оуэна.

Я лежал на спине. Подушка подняла голову, в грудь входил воздух из трубки. Мари была на кухне. Рис стоял у задней двери.

Доктор Хауэлл закрыл дверь в переднюю и сел справа. Коричневый конверт положил на одеяло.

— Оуэн, мне нужно оставить у вас признание.

Я ответил, что священник придёт в пятницу.

— Мне не нужен священник.

Он вынул лист. На нём было имя Идриса Морриса и дата смерти.

— Идрису я помог уйти.

Я спросил, что значит «помог».

Он сложил лист и убрал в конверт.

— Дал ему возможность не продолжать.

Я позвал Риса. Голос не дошёл до двери.

Доктор наклонился к левому уху.

— Я убрал ингалятор и подождал.

Я сказал, что не хочу слышать.

— Уже услышали.

Его рука лежала на подушке возле моей головы. Большой палец держал край наволочки.

— Зачем мне?

— Олуэн умерла. Эйра ест.

Я потянулся к звонку. Он отодвинул кнопку за стакан.

— Рис войдёт через несколько минут. Вы ничего не должны делать.

Он встал, оставил конверт на груди и открыл дверь.

Фрагмент Оуэна заканчивается, но за ним остаётся второе давление.

Я знаю, что могу остановиться. Признание уже получено: Хауэллл назвал Идриса, ингалятор и ожидание. Для расследования этого всё равно нельзя передать. Открытие глубже даст событие, прожитое самим Хауэллом, и потребует цену, размер которой неизвестен.

Я продолжаю.

Комната меняется.