Я вошёл в дом Моррисов ночью. Идрис лежал в передней на складной кровати. Лампа стояла на тумбочке справа, ингалятор — перед ней. Стакан был у края.

Мари была моложе и держала полотенце. Оуэн сидел на кухне.

— Дышать тяжелее, — произнёс Идрис.

Я проверил пульс и послушал грудь. Ингалятор подал ему два раза. Он вдохнул один раз, второй вдох не завершил.

— Ещё.

Я взял ингалятор.

— Сначала подождём.

Идрис поднял руку. Пальцы не достали до моей.

Я поставил ингалятор за лампу.

Мари спросила, звонить ли в скорую.

— Через несколько минут. Дорога долгая, ему станет легче.

Я открыл медицинскую сумку, достал шприц и ампулу. Дозу ввёл в руку. Идрис закрыл глаза.

Дыхание стало реже.

Оуэн вошёл из кухни.

— Скорая?

— Уже поздно везти. Пусть будет дома.

Он посмотрел на брата и вышел за Мари.

Идрис открыл глаза.

— Спрей.

Я держал его запястье.

— Дышите медленно.

Он снова потянулся к лампе. Рука коснулась абажура, стакан сдвинулся к стене. Ингалятор остался за основанием.

Я ждал.

Через семь минут позвонил в службу.

Когда Мари вернулась, я стоял у кровати и держал стетоскоп на груди Идриса.

Комната Моррисов возвращается вместе с хлебом во рту.

Лампы возле гроба нет. Стакан Гвен стоит на буфете, на виду. Ингалятор Оуэна лежит у изголовья в маленькой коробке. Хауэллл отсутствует, но его голос остаётся в первом слое: Олуэн умерла. Эйра ест.

Я глотаю.

Ффион делает шаг ближе.

— Вода?

Дай смотрит на ломоть. Осталось меньше половины.

— Сначала конец, если может.

— Может решать сама, — отвечает Ффион.

Я доедаю. Новых слоёв нет. Оуэн принял признание и унёс его к смерти; Хауэлл вложил в него собственный поступок, зная, что хлеб перенесёт содержание дальше.

Последний кусок проходит с водой. Ффион подаёт стакан, держит снизу, пока я пью. Дай убирает доску и блюдце.

— Отвернись.

Я поворачиваюсь к кухне.

За спиной крышку поднимают Дай и Рис. Мари читает молитву тихо, сбивается на середине и начинает строку заново. Металл входит в дерево. Дай двигается от изголовья к ногам, не ускоряя работу.

Ффион кладёт ладонь между моих лопаток.

— Где мы?

— У Моррисов.

— Четыре предмета.

— Телефон. Пустой поднос. Ключ на буфете. Красный край твоего рукава.

— Время?

Я называю.

Дай касается плеча.

Гроб закрыт.

Рис остаётся у крышки. Обе руки лежат на дереве, пальцы разведены.

— Что с ней? — спрашивает он Ффион.

— Устала.

— От хлеба?

— От дня.

Ответ сохраняет обе версии.

Мари подходит ко мне.

— Оуэн был тяжёлым?

Вопрос Дая из будущих похорон уже существует здесь в другой форме.

— Хлеб плотный.

Гвен, собирающая крошки в бумагу, кивает.

— Я делала для еды, не для воздуха.

Мари удовлетворяется. Ей нужен ответ, который разрешит перейти к службе и кухне.

Кэрис Джонс подписывает время закрытия гроба, забирает медицинскую папку и просит Риса не выбрасывать лекарства до официального списка возврата. Ингалятор у изголовья кладёт в прозрачный пакет, подписывает фамилию и дату.

— Ящик в спальне осмотрим вместе, — напоминаю я.

Рис хмурится.

— Зачем?

— Найти обычный ингалятор Оуэна и конверт.

— Конверт здесь.

— Его содержимое отсутствует.

— Отец мог сжечь лист.

— Мог.

— Или Хауэлл забрал.

— Мог.

— Вы уже выбрали.

— Я фиксирую варианты.

Кэрис предлагает осмотреть ящик сейчас, пока все присутствуют. Рис соглашается неохотно, Мари остаётся возле гроба, Ффион идёт со мной.

Спальня расположена на первом этаже, за кухней. Кровать разобрана, матрас прислонён к стене; на полу лежат следы от ножек тумбочки, которую перенесли к гробу. Сам ящик стоит на стуле. Рис открывает.

Внутри упаковки таблеток, запасные трубки для кислорода, батарейки и две расчёски. Ингалятора нет. Коричневого конверта тоже.

Кэрис фотографирует содержимое на служебный телефон и записывает отсутствие.

— Обычный ингалятор мог быть выброшен после окончания срока, — объясняет она. — Семья могла переложить. Это ещё ничего не означает.

— Хауэлл мог взять, — произносит Рис.

Впервые версия исходит от него.

— Почему думаете? — спрашиваю я.

Он стоит в дверях, удерживая косяк ладонью.

— Вышел из комнаты с правой рукой в кармане. Я заметил, потому что второй рукой надевал пальто. Обычно он застёгивает обеими.

— Почему раньше не сказали?

— Не считал важным.

— А сейчас?

Рис смотрит на прозрачный пакет с запасным ингалятором.

— Сейчас вы все смотрите на спреи.

Кэрис записывает его слова отдельно и просит подписать. Рис читает каждую строку, исправляет «забрал» на «мог держать предмет» и ставит инициалы возле правки.

На кухне Ффион фотографирует пустой конверт рядом с заявлением Риса, не совмещая их в один кадр. Два источника остаются раздельными.

Дай переносит инструменты в фургон. Перед уходом подходит ко мне.

— Что ушло?

— Ещё не проверила.

— Проверь до дороги.

Он знает цену по Олуэн, хотя не называет механизм.

Мы садимся в машину Ффион. Она не заводит двигатель. Телефон ставит в держатель, реестр кладёт мне на колени.

— Известные потери.

Я прохожу по ним. Прихожая в Кардиффе отсутствует. Лицо Иуана не возвращается. Неизвестное место остаётся неизвестным. Ниа Харт ещё существует как человек, голос и сообщения; на этой точке она не потеряна.

— Бранвен.

Лицо матери доступно, голос слышен, кухня Олуэн и жёлтое платье сохраняются.

— Работа, — просит Ффион.

Я называю зал в Кардиффе, где вчера должен был идти процесс, свой стол, кабели, судейскую кафедру. Всё на месте.

— Беллами.

Название известно. Дело тоже.

Я вела процесс Беллами девять недель. В расписании есть даты, в ноутбуке — расшифровки, на служебной карте — номер помещения. Помню судью, обвинителя и свидетеля, который говорил, опустив голову. Знаю, что Ниа подменяла меня один день.

Самого зала нет.

— Что? — спрашивает Ффион.

— Беллами.

— Какой кусок?

— Помещение целиком.

Она открывает телефон и находит фотографию, присланную Нией: два бумажных стакана на подоконнике, за ними деревянная панель и табличка с номером зала. Я узнаю людей по подписям в переписке, понимаю, где должна стоять дверь, но войти в пространство не могу.

— Ты помнишь дорогу туда? — уточняет Ффион.

— Лифт, коридор, пост охраны. Дальше провал. Следующая память начинается за столом стенографиста без комнаты вокруг.

— Записывай.

Я открываю новый лист.

Зал Беллами. Судебный процесс, девять недель. Источники: расписание суда, расшифровки, фотографии Нии, служебный пропуск. Утрачено пространство зала и движение внутри него. Обнаружено после хлеба Оуэна Морриса.

Ффион фотографирует лист.

— Цена соответствует чему? — спрашивает она.

— Пространству, где я слушала и записывала чужие слова.

— А получила?

Я смотрю на дом Моррисов через лобовое стекло. У окна стоит Мари, за ней закрытый гроб. Внутри меня Хауэлл наклоняется к уху Оуэна и оставляет признание, которое тот не хотел слышать.

— Чужую постель и чужое признание.

Фраза не раскрывает содержание и проходит свободно.

— Значит, область совпадает, — произносит Ффион. — Слушание за слушание.

— Это пока наблюдение.

— Запиши именно так.

Я добавляю: возможная связь цены с областью полученного; не подтверждено.

Ффион заводит двигатель, но не снимает машину с тормоза.

— Вон?

— У нас её ещё нет.

— Тогда кому сообщать?

— Пока никому. Нужно найти внешний маршрут к Идрису.

Рис выходит на крыльцо. В руке у него старый семейный альбом и сложенный лист.

Он подходит к машине Ффион и стучит по стеклу. Она опускает его.

— Нашёл свидетельство Идриса, — говорит он. — Отец хранил копию.

Я выхожу.

На листе имя: Идрис Моррис. Год смерти — 1987. Причина — острая дыхательная недостаточность на фоне хронического заболевания лёгких. Место смерти — дом на Верхней дороге. Врач, подтвердивший смерть, — Гарет Хауэлл.

В альбоме фотография братьев: Оуэн моложе, Идрис сидит на каменной стене, у ног ведро с яблоками. На обороте Мари подписала имена.

— Ингалятор? — спрашиваю я.

Рис перелистывает.

— У него был синий. Мама хранила после смерти, отец выбросил при ремонте.

— Лампа стояла у кровати?

Он смотрит на меня с раздражением.

— В каждом доме стоит лампа.

— Какая именно?

— Низкая, с зелёным абажуром. Отец забрал её в мастерскую, когда переделывали комнату.

— Сохранилась?

— Не знаю.

— Мастерская где?

— За теплицей.

Ффион выходит из машины.

— Мы не идём туда без вашего разрешения и свидетеля.

Рис сжимает свидетельство.

— Идите. Я хочу понять, зачем Хауэлл признался отцу перед смертью.

Вопрос возникает у него из конверта, отсутствующего ингалятора и моего внимания к старому брату. Содержание исповеди он не знает. Тем не менее направление уже существует в мире.

Мастерская давно используется как склад. Рис открывает навесной замок, Кэрис остаётся у двери, Ффион снимает общий вид. Внутри доски, садовые инструменты, две коробки посуды и старый стол. Лампа лежит на верхней полке, завёрнутая в газету.

Зелёный абажур выцвел. На основании светлый круг и царапина у заднего края. За лампой ничего нет.

Рис ставит её на стол.

— Это она.

— Откуда уверенность?

— Отец ненавидел зелёный цвет. Говорил, что после Идриса не хочет видеть её в доме.

Кэрис записывает его слова.

Ффион фотографирует лампу со всех сторон. Я не касаюсь. Предмет не связан с индексом напрямую; память Хауэлла пришла через хлеб Оуэна, а лампа только подтверждает комнату.

— Полиции? — спрашивает Рис.

— Сначала районному врачу и коронеру, если Кэрис сочтёт нужным, — отвечает Ффион.

Кэрис смотрит на свидетельство Идриса.

— Смерть тридцатидевятилетней давности без новых медицинских данных не откроют из-за лампы. Но заявление о вчерашнем визите Хауэлла и пропавшем конверте я передам врачу, подписывающему свидетельство Оуэна. Если он увидит основание, уведомит коронера.

— А если не увидит?

— Сохраните фотографии и письменное объяснение.

Она говорит с нами уже нашим языком, хотя пришла из обычной медицинской процедуры.

Перед уходом Рис заворачивает лампу в новый пакет и подписывает дату. Старую газету складывает отдельно; выпуск относится к 1994 году, значит, лампу завернули спустя несколько лет после смерти Идриса. Это ничего не говорит о ночи, но даёт нижнюю границу хранения.

Мы возвращаемся к машине.

Ффион проверяет время.

— Домой.

— Сначала Олуэн.

— Что?

— В тетрадях должна быть запись Оуэна или Идриса.

— Олуэн не могла записать сегодняшнюю смерть.

— Идриса могла.

— Это ещё одна причина ждать.

— Это внешний мост.

— Это ещё один предмет после полной цены.

Она смотрит на меня через крышу машины.

— Я обещала не открывать больше сегодня в четвёртой главе. Обещание закончилось ночью.

— Ты слышишь себя?

— Да.

— Тогда услышишь и меня. Сегодня тетради только фотографируем. Без прикосновений к пришитым вещам.

— Согласна.

По дороге Ффион звонит Ние Харт. Просит подтвердить зал Беллами и прислать фотографии помещения, где мы работали. Ниа не задаёт вопросов при мне, обещает отправить план рассадки, служебные снимки и календарь процесса.

— Эйра рядом? — спрашивает она через громкую связь.

— Да.

— Она помнит меня?

— Да.

На этой точке ответ правдив.

— Тогда передай: запасной кабель был под третьим стулом у стены. Она всегда забывала и обвиняла архитектуру.

Я слышу голос Нии и улыбаюсь раньше, чем успеваю решить. Человек существует.

— Я слышала, — отвечаю я.

— Хорошо. Значит, хотя бы привычка обвинять здания осталась.