Екатерина Леглиз. ДОМИНО

Цок-цок-цок. Толстый каблучок мисс Шэрроуз свербил бетон Тауэрского моста. Она проходила по нему каждую пятницу – спускалась от Олдгейт-Ист вдоль Леман-стрит и потом направо по Роял-Минт, – спеша на собрание клуба домино. В этот апрельский день было слишком сухо и солнечно, по-наивному приветливо. И ей вдруг захотелось совершить какое-нибудь веселенькое убийство.

Мисс соображала быстро, в такт своим каблучкам, и с той же решительностью осуществляла задуманное. Если бы некий взбунтовавшийся великан собрался щелчком пальцев раскрошить центр Лондона, то она не хуже Майкла Керне³ рассчитала бы ему траекторию падения фишек.

Начав с Ситипоинт, она прошлась бы через Бишопсгейт и наконец добралась бы до Тауэрского моста, по которому теперь так воинственно шагала. Маленькая бесславная завистница мисс Шэрроуз жила в уверенности, что любые злодеяния лучше творить чужими руками: не только в практических, но и в божественных целях. Ведь если ее планы вдруг пойдут вразрез с планами Вселенной, то чья-то высшая воля непременно все остановит. Не даст, так сказать, опрометчиво пошатнуть баланс сил. А если смолчит, проигнорирует, значит, ее чувство справедливости, как и прежде, не подвело, и эта навязанная книжками добродетель не более чем сказка для дурачков.

О собрании было забыто, мисс Шэрроуз не терпелось попасть домой. И вот она уже не шла, а бежала мимо клуба через Боро-маркет, чтобы прыгнуть там в подземку и через несколько минут вынырнуть на Кеннингтон. Но, оказавшись в сотне метров от квартиры, посмотрела в кирпичную даль и вдруг замерла. Жуткая радость сдавила горло. Она представила, каким образом избавится от финальной жертвы: лишь слегка толкнув первую фигуру из судьбоносной змейки человеческого домино.

И раз метод был найден, то дело оставалось за малым – выбором жертвы. И тут ей на глаза попалась белокурая соседка из особняка напротив, улыбавшаяся всегда чересчур приветливо. Великолепная миссис Уайлдблум была замужем дважды, что не давало достаточного повода назвать ее распутницей, но пробуждало зависть. И вот эта самая зависть, которую не получалось выплеснуть, отравить ею кого-то или хотя бы испачкать, мерзко щипала изнутри. Особенно раздражала притворная доброта и незаслуженная удача этой миссис Уайлдблум. Ей все давалось играючи, будто по ее пластичным сосудам вместе с кислородом танцевала сама Легкость. Словно судьба дарила ей неприлично много и за просто так. И в этом-то и была несправедливость, с которой мисс Шэрроуз решила начать борьбу. На случай, если кто-то свыше по халатности не досмотрел.

В беллетристике, как и в жизни, не бывает монотонно плохих героев. На каждого придется по бездомной кошке или тяжело больной сестре, что сидит на иждивении с десяток лет. Тягостно любимая сестра мисс Шэрроуз скончалась прошлым летом. Теперь у нее осталась лишь кошка, к которой она испытывала священную привязанность.

Мисс Шэрроуз не боялась, что ее раскусят. Она естественным образом сливалась с городским пейзажем: стянутый шпилькой пучок, свинцовый взгляд, бескровные губы. Затянутая в ржаво-серый тренч, но в начищенных до блеска туфлях. Красной была лишь подкладка в ее сумочке. Она не заглядывала на распродажи в «Хэрродс» и крайне редко смотрела в зеркало своей крохотной прихожей. Потому что все про себя знала и была убеждена, что никогда не сможет очутиться на троне. Единственное, что в ее силах – это подрезать ножки стульев тем, кому посчастливилось усесться повыше.

Тем же вечером план был готов. Простой, казалось бы, на волю случая, но мисс Шэрроуз слишком хорошо разбиралась в людских грехах, чтобы совершить промашку. И вот какой она видела свою месть.

Достаточно было заплатить доставщику пиццы, который за пару сотен соблазнит несоблазнительную жену садовника. Та, поверив в новое страстное будущее, соберет чемодан и уплывет подальше – на другой берег Темзы, как на чужой континент, искать свободы и счастья. А что до садовника? Так он, по привычке, взболтает горе в литре бренди и не выйдет на службу ни к утру вторника, ни к полудню среды. Тогда миссис Уайлдблум забеспокоится и, взяв коробку лимонного печенья, сама придет к нему домой. Садовнику покажется, что она всегда была к нему благосклонна чуть более положенного и явилась с визитом не просто так. Кто бы отказал в ласке такой как миссис Уайлдблум, белокожей и мягкой, пахнущей слаще самой прекрасной розы в саду? И он, под хмелем и волнением, глухой к ее крикам, сорвет дорогое атласное платье и бросит на шершавый вонючий ковер, и заставит раскаяться, и растопчет в кровь эту ее пресловутую Легкость. И оставит так лежать, тяжелую и немую.

Под вечер она очнется и ничего не вспомнит. «Диссоциативная амнезия», – скажет потом психотерапевт, но будет поздно. Все станет чужим: кожа, взгляд, отражение. Она выбросит помады и порвет чулки. И соседи вдруг начнут над ней смеяться – сначала эхом, затем в лицо. А ночью постучат чудовища – кривые пляшущие тени – и потребуют исполнить песню – гимн уродству и одиночеству. Однажды она выучит слова наизусть и запоет даже утром, в ванной, где вода станет флейтой для ее надрывающегося голоса. И душа заболит так сильно, что попросится на дно. Тогда у порога дома вдруг появится анонимная посылка с веревкой и камнем. И ветер подует в сторону Темзы. И миссис Уайлдблум откроет коробку и пойдет за ветром.

Некогда бездомная кошка смотрела на свою хозяйку, побуревшую от злобы, и щурила безбровый глаз. Ох уж эти кошки. Особенно бездомные. Им равно нравится как шалить, так и оставаться безучастными. Полуседой черноглазой кошке не казались роскошными ни миссис Уайлдблум, ни ее сад. Она намеренно приносила туда дохлых мышей и приминала отъевшимся животом хрупкие саженцы. В открытую драку не лезла – она была неглупа, в отличие от ее бывших уличных соседок. Ею двигала не трусость, а осмотрительность. Шрамы на ее подранных боках давно затянулись, но по весне ныли и чесались, предостерегая больше не лезть на рожон. Тогда, по молодости, ей казалось, что она все безупречно рассчитала, но месть прилетела ей спонтанно, чудовищно и необратимо, пройдясь садовничими граблями по нежному пушистому ребру. И не то чтобы с тех пор она поверила в судьбу, но приняла как данность факт, что всегда найдется кто-то, кого на старте не взяли в расчет.

На этот раз дело было не в страхе или неприязни к соседке, а в том, что кошка слишком любила свою хозяйку. Одна единственная на всем белом свете. За жирные сливки и рыбу без костей, но больше всего за возможность спать на пуховой подушке с правой стороны кровати. И кошка эта никак не могла допустить, чтобы хозяйка испортила свою и без того никчемную жизнь плохо спланированной местью, поэтому она вильнула хвостом, рассыпав по полу домино, на которых и поскользнулась мисс Шэрроуз в полутемной кухне.

Ее косточки раскрошились о начищенную плитку, кровь залила подол. Она на секунду посмотрела в лицо смерти и со стыдом отвернулась – вовсе не таким она представляла свой конец. Мисс Шэрроуз решила выжить. И, лежа в светлой больнице, уверилась, что кто-то наверху все же присматривает за балансом сил.

А миссис Уайлдблум стала невестой в третий раз. И переехала в Вену, в апартаменты без сада, но с видом на Штадтпарк, где ей снова задышалось легко. И даже нашла себе подругу – некую фрау Эдер, живущую неподалеку в странном доме с побитой мозаикой и листвой на стенах.

***

А тысячи каблуков продолжают шагать по Тауэрскому мосту. Шагать, шагать… И мост держит. Стоит. Столько, сколько ему еще предсказано стоять, пока какой-нибудь великан не сложит его щелчком пальцев.

Наталья Дасте. LIBERTY

В открытом почтовом ящике, ключ от которого был давно утерян, белело письмо. С миниатюрной марки на длинном иностранном конверте смотрела английская королева. Вера улыбнулась Елизавете Второй, повертела конверт в руках и спрятала его в сумку.

Она поднялась на шестой этаж и, не снимая куртки, вошла в гостиную – большую и светлую благодаря белым обоям и почти полному отсутствию мебели. Пианино, диван и две картины, купленные на Арбате по случаю – то, что ей нравилось: без шкафов, сервантов, забитых посудой, и прочих bric-a-brac⁴.

Вера забралась с ногами на диван, прямо напротив гитариста с искривленным кубической страстью лицом в черном котелке набок, и осторожно открыла конверт. Камала писала, что она в командировке в Лондоне, и приглашала приехать на несколько дней, пока она там.

Вера удивилась: во-первых, письмо дошло, а во-вторых, приглашение было неожиданным. Такую возможность упускать не хотелось. Увидеть Лондон Вера не могла и мечтать. Она не знала, появится ли другой такой шанс в будущем. Хорошо бы определиться поскорее, две недели командировки у Камалы уже прошли. К счастью, заграничный паспорт Вера сделала сразу после открытия границ в 1988 году – почти год назад. «Попробую получить визу, – подумала она, – и тогда решу, что делать».

Английское посольство находилось в белом особняке, на Софийской набережной напротив Кремля. Она где-то читала, что это всегда бесило Сталина. А в период холодной войны расположение идеологических противников в непосредственной близости от Кремля якобы так сильно нервировало спецслужбы, что руководству завода «Красный Факел» поступило негласное указание: «Трубами коптить что есть мочи, чтобы англичан окружал туман с запахом гари до тех пор, пока не сменят место дислокации». Но британцы продолжали жить в особняке как ни в чем не бывало.

Подходя к консульству, Вера издали увидела небольшую группу людей, столпившихся около невысокого здания. Все, кто выходил из консульства, бросали короткое: «Не дали!» Когда подошла ее очередь, Вера неуверенно протянула мятый листок письма в низкое окно. Отвечать на вопросы наклонившись было неудобно и унизительно. И как-то неловко за страну, в которую она всегда мечтала поехать. Вера видела только голову служащего за столом, его глаза пристально смотрели куда-то вглубь, пытаясь увидеть то, чего Вера сама о себе не знала. Так, неестественно согнувшись, она и отвечала на вопросы, которые, как мячи, летели в нее из окна.

– Да, я работала с Камалой Лакшманан в качестве переводчика на международном кинофестивале в Москве в июле этого года.

– Да, она из Индии, режиссер в «Бомбей Фильм Компани», сейчас в Лондоне.

– Да, я еду на неделю к ней в гости.

– Нет, не замужем, я разведена.

О том, что она подружилась с Камалой, пригласила ее домой и они ели сырники на кухне, Вера промолчала.

Получив визу, Вера купила билеты на рейс «Аэрофлота» Москва – Лондон – Москва и, ожидая посадку с пассажирами, такими же возбужденными предстоящей поездкой, как она сама, не переставала удивляться, насколько быстро все стало возможным.

Вера уволилась из института, где преподавала английский студентам-медикам. Преподавать нравилось, но надоели одни и те же тексты учебника, да и зарплата мизерная, а когда появилась возможность заработать, улучшить язык и встретиться с новыми людьми, она ушла в никуда – и не пожалела об этом.

Через три с половиной часа самолет приземлился, и Вера вышла, оглядываясь по сторонам. Потом она села на поезд в Хитроу-Паддингтон и подумала, что только британскому писателю⁵ могла прийти в голову мысль назвать плюшевого медвежонка именем вокзала. Затем Вера пересела на Subway – подземку, которую лондонцы зовут трубой – The Tube.

– Let’s take the Tube! – говорят они. – Поехали на трубе!

«А И Б сидели на трубе», – вспомнила Вера детскую шутку.

– Mind the gap! – звучало на каждой остановке. – Не оступись!

Нужный дом находился недалеко от выхода Charing Cross. Узкая скрипучая лестница вела на третий этаж, в небольшую квартиру. Камала в ярком хлопковом сари, блестя «кипящими смолой» глазами и дыша духами индийских мелодрам, открыла дверь. Длинные серьги спускались до самых плеч, а многочисленные браслеты на обеих руках хрустально звенели.

– Мы идем в гости, – затараторила она, обнимая Веру. – Комнату покажу потом, бросай чемодан, ты не устала?

Друзья – студенты и аспиранты из разных стран – сидели на диване, на стульях и на полу небольшой гостиной. Вера огляделась и заметила в дальнем углу бесстрастное лицо молодого человека, который не принимал участие в общем шуме и хохоте.

– Вы из какой страны? – спросила она, подойдя.

– Я англичанин, – сдержанно, почти сухо ответил он. – Я здесь живу.

«Ну, хоть на хорошем английском поговорю со студентом», – подумала Вера и оживилась:

– Может сядем? – И села на стул, как и он.

Потом спросила, не будет ли завтра дождя – ведь англичане любят говорить о погоде, – и банальная фраза растопила лед. Он рассмеялся.

Вера посмотрела на его крупные кисти с длинными пальцами, свежевыбритое лицо, темную шевелюру и прикинула, что ему должно быть лет около сорока, как и ей. Значит, не студент.

– Нет, не студент. Я юрист, – уточнил он и представился: – Мартин.

Весь вечер он разговаривал с Верой, удивлялся, какой у нее хороший английский, и в конце концов предложил встретиться завтра в центре Лондона, около магазина Liberty.

– Ты его сразу узнаешь, – добавил он.

***

– Liberty’s? – переспросила Камала за завтраком. – Известное место, тюдоровский экстерьер, пятнадцатый век. Там интересные дизайнерские штучки продаются.

С этими словами Камала упорхнула, оставив ключи от квартиры. Она отправилась на неделю к другу в Германию. А Вера провела тот день в Лондонской национальной галерее, медленно переходя от картины к картине, пока белые залы не закружились каруселью в голове. Кафе в подвальном этаже было открыто – серые прохладные стены, деревянные столики, – и Вера зашла. Одинокий невзрачный carrot cake на витрине оказался очень вкусным. Она знала, что после войны в Англии ввели продуктовые карточки, сахара не хватало, и английские женщины клали вместо него в тесто тертую морковь. Вера по-новому взглянула на остатки пирожного: как на нечто значительное.

Потом зашла в большой книжный магазин Waterstones на Piccadilly и купила пару книг, которые захотела перевести на русский. Время до встречи еще оставалось, она села в кресло и полистала их. Читатели разных возрастов расположились на мягких диванах. Две девочки лет шести устроились на полу и рассматривали комиксы.