– Великолепно! Абсолютно не возражаю! – воскликнул Александр Сергеевич, его глаза загорелись азартом. – Давайте поохотимся! Куда же мы полетим? Во сколько?

– Завтра, на рассвете, мой личный самолет доставит нас в Томск. Около четырех часов полета. А затем вертолетом – еще полтора. Васюганские болота, слышали о таких? – сладкая патока голоса Беглова лилась непрестанно. – Там обитают лоси, и волки рыщут, и рыси крадутся, и дикие северные олени пасутся, белки скачут, соболи прячутся, норки плещутся, выдры ныряют… Настоящий Клондайк дикой природы!

– Не вижу ни единой причины отказывать вам, Яков Леонидович, – ответил юноша, в его голосе слышалась неподдельная наивность. – Я с радостью принимаю ваше предложение.

В душе моей отзвучало каждое слово, каждое интонационное зерно. Незаметно проскользнув через черный ход кухни, я вырвалась на волю уличной прохлады и с облегчением выпустила задержанное дыхание. Смысла больше не было красть чужие откровения, плестись в паутине чужого разговора. Необходимое… мгновенно вспыхнуло в памяти, и теперь его сияние вело меня вперед.

– Неужели ты совсем не веришь в высшие силы? – голос Фила прозвучал насмешливо. – Даже выдумывать ничего не нужно. Жертва сама, как овечка на заклание, завтра двинется в свой последний путь.

– Именно эта простота меня и настораживает. Когда всё складывается чересчур гладко – это дурной знак, – пробормотала я, вспоминая любимую присказку отца: – "Леночка, испытания нужны людям, как горн кузнецу. В шелках путь стелется – жди каменных завалов впереди".

– Да брось, детка, расслабься, я всегда подстрахую, – откликнулся Фил. – Не век же нам гранит грызть. Может, хоть раз удача нам улыбнулась? В конце концов, мы это заслужили.

— Живы будем — не помрем, — отозвалась я в наушник, чувствуя, как усталость въедается в кости. — Долго еще ждать? Подгоняй уже свой тарантас.

— Откуда знаешь, что я на колесах? — удивился напарник. — Экстрасенс, не иначе?

— Польщена, прям румянцем сейчас покроюсь как девица деревенская, ты забыл, я сама прибыла на этой колымаге. Ее гидрокомпенсаторы вот-вот испустят дух. Услышала предсмертный хрип, — пожала я плечами.

В ту же секунду воздух прорезал визг тормозов, заставив меня вздрогнуть.

Я плюхнулась на сиденье, бросив взгляд на Фила. Его лицо озаряла улыбка, теплая и яркая, как летнее солнце.

– Перекусим, Тайпан? Угощаю, – он достал с заднего сиденья сумку и протянул мне. – И переоденься. Приглашаю в тихий, очаровательный городок на поздний ужин. Но сначала вернем машину на место и пересядем на мою.

Фил с силой втопил педаль газа, выжимая из мотора последние капли мощи.

Поздний ужин в крошечном кафе казался волшебством, сотканным из запахов кофе и свежей выпечки. За окном лениво плелась ночь, а в теплом свете одинокой лампы мир сузился до размеров столика, на котором застыли в немом диалоге наши с Филом чашки. Лучший друг сидел напротив, и его улыбка бросала отблески на старенькую столешницу, напоминая радугу, разгоняющую тени усталости. Глоток терпкого вина, реплика, прерванная смехом, казались сокровенными тайнами, доверенными лишь нам двоим, стражам этой тихой ночи. Время замерло. Суета мира осталась где-то далеко, за пределами уютной гавани, где царили дружба, тепло и аромат позднего ужина.

– Леночка, останемся здесь? Прямо напротив отель. А на рассвете – в полет, к Западной Сибири… – Фил был неузнаваем, как будто отпустил все свои заботы. Я давно не видела его таким расслабленным. – Я все устроил. Вертолет будет ждать в пяти километрах. Доставят до самой цели.

– Прекрасно, – я сладко потянулась, почувствовав, как хрустят позвонки. – А потом – море, ласковый пляж, обжигающее солнце, бронзовый загар… и, если улыбнется удача, приятная мужская компания.

Фил устало закатил глаза, его взгляд скользнул к окну.

Мы въехали во двор уютного отеля и, получив ключи, расположились в номерах напротив. У двери с табличкой "13" в голове всплыли отцовские слова, сказанные с неприязнью:

– Лена, держись подальше от этой чертовой дюжины. Она приносит одну лишь беду. Иуда был тринадцатым за столом на Тайной вечере – и чем все закончилось? – Совпадение или злой рок, но отца убили тринадцатого числа.

– Эй! – Фил легонько тряхнул меня за плечо. – Ну, очнись! Неужели ты и правда суеверна, как твой родитель Призрачный Глаз?

– Нет, просто… папа терпеть не мог эту цифру.

– Ты невероятна, – прошептал Фил, будто заново открывая меня. Его взгляд, блуждающий по моему лицу, был полон изумления. – Я совсем отвык видеть тебя без маски на лице… Забыл, какой шелк твои волосы… цвета первого снега. – Его пальцы коснулись пряди, нежно скользнули по щеке, оставив на коже легкий жар. – А глаза… в них целая вселенная, столько света, что можно заблудиться…

– Фил, ты чего? – Я легонько хлопнула его по руке, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение. – Остынь. Там, в баре, целый парад красоток… – Но он не дал мне закончить. Его губы обрушились на мои, в поцелуе, требующем всего и сразу.

Мои губы трепетно разомкнулись в безмолвном изумлении, когда его рот, властный и алчущий, настиг мой. Ни намека на ласку, ни тени вопроса – лишь дерзкое, обжигающее вторжение, напоминая удар хлыстом. Сердце взметнулось к горлу, бешено колотясь, как пленник, рвущий оковы груди. Филипп жадно пил мой воздух, не выпуская из своего цепкого плена. Во мне разгорелся вихрь противоречий: отчаянный протест, леденящий испуг и – предательская – робкая искра любопытства, змеящаяся в глубинах сознания. Поцелуй терзал, требовал сдачи без остатка, но я застыла, парализованная внезапностью, подобно маленькой пташке, застигнутой врасплох тенью хищной птицы.

– Фил! – Я оттолкнула его с силой, и, нашарив ключ, резко провернула его в замке. Дверь распахнулась, впуская меня в прохладную темноту номера. – У таких, как мы, Фил, любовь – это самоубийство. Табу. Если переступим черту – погибнем. Выпусти пар, мне тоже нужно, но после задания… и точно не с тобой.

Я протиснулась внутрь, чувствуя, как его взгляд прожигает спину.

– Прости, Тайпан, – донеслось приглушенное шепотом дыхание из коридора. – Не знаю, что на меня нашло. Больше… не повторится.

– Забыли, – прошептала я в ответ, прижав дрожащую ладонь к губам, пытаясь стереть не только вкус его поцелуя, но и саму память о нем.

– В пять утра будь готова. Я зайду, – его шаги затихли, а затем дверь напротив с глухим стуком захлопнулась, возводя между нами невидимую стену.

Смыв с себя пелену дня, я бережно разложила завтрашний наряд и рухнула в объятия кровати. Сон настиг мгновенно, чуткий, как натянутая тетива, – ведь до долгожданного отпуска меня отделял лишь один, идеально выверенный выстрел.

Cны таких, как я, – это не тихая гавань, а безжалостное поле брани, где невидимый враг дышит в затылок. Здесь каждое движение – выверенный алгоритм, каждый выстрел – предрешенная судьба. Даже в плену Морфея, мы, не смыкая глаз, ведем свою безмолвную войну, где поражение равносильно забвению. Пробуждение не приносит покоя, лишь перезагружает систему, готовит к новому погружению в ландшафт, к превращению в тень, в саму смерть, обретшую плоть.

– Солнышко, просыпайся, – прошелестело едва уловимо, как взмах крыла бабочки, коснувшись слуха.

Мгновенно пробудившись, я восстала не человеком – воплощением ярости, выброшенным на берег сознания из бездны кошмаров. Сон, словно пелена, спал с глаз, обнажив хищный, голодный огонь. Мышцы, до этого вялые, взорвались тугой пружиной нерастраченной силы, готовой покарать любого, кто попадется под руку. Рев, рожденный где-то в глубине утробы, вырвался наружу, сотрясая воздух. Движение – стремительное и безжалостное, как бросок кобры, – лишило равновесия того, кто посмел вырвать меня из царства Морфея. Встряхнув головой, я сфокусировала взгляд и увидела под собой Фила, а у его горла – отблеск стали моего клинка.

– Да чтоб тебя, Фил! – рыкнула я, отдергивая нож от его шеи и пряча клинок за поясницу. Лезвие опасно блеснуло в полумраке. – Какого демона ты крадешься к спящему, как вор? – Взгляд метнулся к часам. Четыре утра. – Ты издеваешься? У меня украден целый час драгоценного сна!

– График изменился. Выдвигаемся через полчаса, – Фил потер покрасневшее горло, где только что побывало острие ножа. – Прости, Тайпан, не хотел тебя напугать до смерти. Тебе бы отдохнуть, расслабиться, а то, чего доброго, друзей порежешь.

– Ни за что, – пробормотала я, отгоняя сонную муть. – В половине пятого буду внизу. – Фил молча кивнул и исчез за дверью, оставляя меня наедине с необходимостью проснуться.

Приведя себя в порядок, я обратила свой взор на мою верную спутницу. Сначала мой взгляд скользнул по стволу, отполированному до дьявольского блеска, – он, как всегда, был безупречен, ни единой царапинки, дабы не допустить малейшего искажения в смертельном танце пули. Легким и уверенным движением я ввела калибр, проверяя внутренние каналы на идеальную спираль нарезов – сердце точности, бьющееся в стальной груди. Ложа из закаленного ореха, как вторая кожа, крепко обнимала ствол и взводный механизм. Каждый болт и винт, затянутые с хирургической педантичностью, сидели как влитые, ни малейшего люфта, чтобы предательская вибрация не сорвала смертоносный аккорд. Прицел, монолитный и ледяной, напоминая взгляд хищника, был откалиброван под шепот дальней дистанции. Перекрестье выверено до долей миллиметра по азимуту и углу, где мир сжимался до размера пронзенной тестовой мишени. Магазин и затвор двигались в униссон, скользя плавно, как шелк по коже, без малейшего намека на заминку, обеспечивая безупречную подачу патрона. Я повторила ритуальный разбор и сборку, дабы в очередной раз убедиться в ее безотказной преданности.

Оружие упокоилось в сумке. На мне красовался темно-зеленый камуфляж, сотканный из пятен мха и коры, как вторая кожа, облегал точеный силуэт, выдавая грацию змеи. Плечи защищал легкий бронежилет, а в потайных карманах, ближе к сердцу, чем любая нежность, таились патроны и клинок. Штаны, укороченные для свободы движений, скрылись в объятиях высоких ботинок, чья рифленая подошва должна была жадно вгрызаться в корни и камни. Натянув кепку низко, стирая черты лица, я оставила миру лишь пронзительный, как лезвие, взгляд хищных глаз.

– Периметр чист, Тайпан. Можешь покинуть комнату, – прозвучал в наушнике сухой, как выстрел, голос Фила. – Давай, детка, покончим с этим делом, а дальше…

– Понеслись, – оборвала я его, и, тенью метнулась из номера, скользя вдоль стен.