Глава пятая

Бернауэрштрассе, дом 106, Западный Берлин

Пятница, 19 мая 1961 года

Кирстен

Кирстен уставилась на мужчину в дверном проеме гостиной. Это что, действительно ее отец? Она всегда предполагала, что, если увидит его, испытает какую-то биологическую связь, но этот человек был совершеннейшим незнакомцем, и его силуэт, нависший над ее домом, казался угрозой.

– З… здрасьте, – пробормотала она, косясь на мать в поисках поддержки, но Лотти беспомощно топталась в его тени с лицом, распухшим от слез, и опущенными глазами. Ее мама была привлекательной женщиной с аппетитной округлой фигурой, но сегодня она выглядела осунувшейся и напуганной.

– Рада видеть своего старика, а? – грубо спросил мужчина. – Восстал из мертвых, ну не чудо ли?

Он злобно зыркнул на Лотти, и та вздернула голову.

– Я никогда не говорила, что ты мертв, Ян.

– Ты никогда не говорила, что я жив! Ну же, Кирстен, давай-ка обнимемся!

Он развел в стороны руки, и Кирстен почувствовала, как ее буквально затягивает в его объятия. Тело мужчины было крепким, как камень, и излучало животную силу; она была рада, когда он выпустил ее.

– А ты хорошенькая, должен признать. – Он одобрительно кивнул. – И здорово выросла. Это напоминает мне о том, сколько я отсутствовал. Сколько тебе сейчас?

– Семнадцать… то есть… отец.

– Семнадцать! В последний раз, когда я тебя видел, ты всего неделю как вылезла из материного живота.

– Ян! – повысила голос Лотти с неожиданной настойчивостью.

Он снова злобно покосился на жену, потом внезапно шагнул к ней и поцеловал, с грубой страстностью, в губы.

– С другой стороны, твоя мать тоже хорошенькая. И всегда была. Лакомый кусочек, моя Лотти. Теперь, конечно, постарела, но все еще милашка.

Он снова поцеловал ее, и Кирстен увидела, как мамино тело напряглось. Надо было срочно придумать, как отвлечь от нее внимание.

– Вы далеко уезжали, отец?

Он резко развернулся.

– Далеко уезжали! Мне это нравится. Очень хорошо. Да, малютка Кирстен, я ездил до самого ада и обратно. Но сейчас я здесь, так что пора наконец-то повеселиться. Могу поспорить, веселиться ты умеешь, правда, девочка? И кто это такой? Твой парень, что ли?

Он показал на Ули, стоявшего за Кирстен, и она оглянулась на брата.

– Нет, отец, конечно нет. Это Ули.

– Ули? – Он потряс головой. – Ничего о нем не слышал.

Кирстен поглядела на Лотти, в отчаянии сложившую перед собой руки. Ее мозг стремительно заработал. Ули родился в феврале 1946-го, через девять месяцев после конца войны. Ян к тому времени уже отсутствовал? Или нет?

– Это мой брат, отец, – решилась она. – Он твой сын.

– Мой?.. – Лицо Яна приобрело странный фиолетовый оттенок; на виске забилась жилка. – Нет. Нет, не может этого быть.

Кирстен услышала, как Ули за ее спиной охнул, и потянулась назад, беря его за руку.

– Мутти? – прошептал он.

Лицо Лотти стало еще краснее, но даже сквозь опухшие веки она поглядела на Ули с успокаивающей уверенностью.

– Ты мой сын, милый, – сказала она. – Мой любимый сынок.

Она улыбнулась Ули, но слово «мой» повисло между ними, многозначительное и колючее.

Ян так и взвился. Он схватил Лотти, прижал к стене и прислонился лбом к ее лбу.

– Чем ты тут занималась, тварь?

– Не надо! – закричала Кирстен. – Оставь ее в покое!

– Или что? – прорычал он.

– Или я вызову полицию.

– Очень хорошо. Мне как раз надо заявить об адюльтере. И с кем же ты трахалась, пока я сидел за решеткой, а, женушка? – Не отпуская Лотти, он дернул ее на себя, а сам отвернул голову к Кирстен и Ули; с его губ брызгала слюна. – Боже, этому парню сколько – лет пятнадцать? Недолго ты страдала, правда? Потаскуха, грязная…

– Не смей меня так называть! – Голос Лотти звенел от ярости. – И убери от меня свои руки!

Хватка на ее плечах дрогнула, и он, скривившись, отпустил.

– Ты вообще не понимаешь, что ты несешь! Пока ты вроде как сражался за наш умирающий рейх, я осталась в Берлине, Ян. Где каждый день приходилось просто выживать.

Они все уставились на Лотти, дерзко задравшую вверх подбородок.

– Я осталась одна. Без тебя. И каждую ночь не знала, доживу ли до утра. В город входили вооруженные люди, повсюду бомбежки, руины. Ночами было страшнее, чем днем. Мы прятались где могли – в подвалах, подъездах, разрушенных домах…

Голос у Лотти сорвался. Кирстен попыталась подступиться к ней, но мать подняла руку, останавливая ее. Даже Ян невольно отступил на шаг при виде ее необузданной ярости.

– Да, я была с одним человеком, – резко продолжила Лотти. – С одним. Он был из тех, кто тогда вошел в город. Да, русским, если тебе так важно это слово.

Она перевела дыхание.

– Но ко мне он приходил не с оружием. Он приносил еду. Лекарства. Иногда просто спрашивал, как мы. Остальное тебя не касается.

– Кем он был? – спросил Ян.

– Просто солдатом, – ответила Лотти.

Она безрадостно усмехнулась.

– Пока ты сидел и ждал, когда тебя отпустят, он приносил нам хлеб. Вот и вся разница.

Лотти шагнула к детям и вцепилась в свободную руку Кирстен; та пожала ее, одновременно ощущая во второй потную ладонь Ули.

– Так я… – пробормотал Ули, – русский?

– Наполовину, – хрипло ответила Лотти, – но целиком мой. – Она отпустила Кирстен, шагнула к Ули и взяла его за запястья, крепко, по-взрослому. – Это не имеет значения, Ули.

Он попытался отвести взгляд, но она удержала его и заставила смотреть на себя.

– Это было суровое, мрачное время. Была война, Ули, а война ужасна. Но из этого ужаса родилось и нечто хорошее. Лучик света во тьме. И это был ты.

– Так ты была рада носить его? – прошептал Ян, тяжело привалившись к стене.

– Сначала нет, – ответила Лотти, переведя на него взгляд. – Я не ожидала, что у меня будет ребенок, ведь я была истощена. Многие женщины пытались делать аборты, но я… ведь это опасно, а мне надо было заботиться о Кирстен. Да к тому же жизнь есть жизнь, так ведь? Я не жалею, что появился Ули. Он был как маленькое чудо.

– Вряд ли чудо, – жалобно произнес Ули. – Я думал, что знаю, кто я.

– Ты всегда умела так говорить, – тихо сказал Ян.

Кирстен заметила, как нечто странное пробежало между ними – воспоминание о временах, когда они были вместе и, наверное, были счастливы. Однако это продолжалось лишь мгновение, а потом Ян врезал по стене кулаком, и они трое, вздрогнув, прижались друг к другу.

– Вундабар! – рявкнул он. – Добро пожаловать домой, Ян. Рады тебя видеть, Ян. Гляди, у тебя в гнезде кукушонок, Ян.

– Мутти не виновата, – запротестовала Кирстен.

Голова у нее кружилась, но в этом она была уверена. Глаза Яна, однако, угрожающе прищурились.

– Ты думаешь? А я вот сомневаюсь. Скажи мне Лотти, как так вышло, что ты никогда не могла…

– Ян!

Он закрыл рот, до странности быстро подчинившись ей, после чего развернулся к выходу.

– Кажется, мне здесь не рады. Я годами сидел за решеткой у черта на куличках, мечтал, как вернусь домой, к тебе, Лотти. Долгие, мучительные годы мечтаний о доме, и вот она ты – в своей собственной квартире и со своими собственными клятыми детьми, а мне тут и места нет! Ну и ладно тогда! Я ухожу.

– Куда? – спросила Лотти.

– Тебе какая разница?

Она на миг заколебалась, и Ян, издав гневный рык такой силы, что, кажется, все здание содрогнулось, вырвался на лестницу. Они подбежали к окну и увидели, как он мчится по Бернауэрштрассе и от его массивного силуэта под каждым фонарем протягиваются тени – пока он не добрался до бара и не скрылся внутри.

Лотти осела в кресло. Кирстен и Ули робко присели на пол у ее ног.

– Этот человек действительно наш отец? – спросила Кирстен.

– Но не мой, – вставил Ули.

– К счастью для тебя, – процедила Кирстен.

– Потому что мой – русский?

Кирстен вздохнула.

– Ули, какое это имеет значение? Отцы ведь не просто те, кто нас зачали. Отцы – это люди, которые заботятся о тебе, не дают в обиду, растят и воспитывают. Наши этого не делали, а мутти – да. Мутти заботится о нас, объединяет семью, правда же, мутти?

– Правда, – согласилась Лотти, но ее голос дрожал, и теперь, когда этот жестокий отец вторгся в их мирную жизнь, Кирстен не знала, сколько еще они сумеют продержаться вместе.