Глава четвертая

Восточный Берлин

Июнь 1950 года

Эстер

– Там кто-то вас спрашивает, акушерка Пастернак.

Эстер поднимает голову. Она смывала с рук кровь – только что приняла роды – и сейчас невероятно устала. Роды проходили сложно, и понадобились все ее навыки, но оба, младенец и мать, справились, и Эстер мечтала об одном: скорее добраться до кровати.

– Я не единственная акушерка в Берлине.

– Но вы лучшая.

Эстер с признательностью улыбается женщине – симпатичной молоденькой медсестре. Гордость на ее лице понятна – после такой-то ночи, что выдалась у них! – но Эстер сейчас не готова снова приступать к работе.

– Честно говоря, – замечает медсестра, – я не уверена, что это насчет родов.

У Эстер колет сердце. Если к ней обращаются не по поводу родов, то это может касаться только недавно найденных детей… но совершенно точно не Пиппы. Уже нет. За последний год не нашли ни одного ребенка с татуировкой.

Поначалу, когда они с Филиппом только приехали в искалеченный войной Берлин, регулярно находились дети с номерами под мышкой. Каждый раз от подобных новостей у Эстер вспыхивала манящая и мучительная надежда, и каждый раз цифры оказывались не те. Годы шли, дети подрастали: теперь находили уже бойких школьников, которых отправляли к оставшимся в живых родственникам, но младенец с номером 41400 пропал бесследно.

– Это женщина, – говорит медсестра.

Тут нет ничего необычного. Даже сейчас, в 1950 году, в Берлине на четырех женщин приходится один мужчина. С войны вернулось достаточно мужчин; многие оправились от ранений; подросли мальчики, готовые теперь сами становиться отцами, но женщины продолжают заботиться друг о друге. Эстер тоже заботится о женщинах.

Это была идея Аны – чтобы Эстер с Филиппом перебрались в Берлин. Эстер яростно протестовала, но столица Гитлера стала оккупированным городом, где заправляли союзники, и, по жестокой иронии, одним из самых безопасных мест для людей, которых он так старался уничтожить.

– У меня есть подруга в госпитале в советской зоне, – сказала ей Ана. – Она тебя обучит. И присмотрит за тобой.

– Но не так, как вы.

– И не с тем удовольствием, что я, – это уж точно. Я всегда хотела, чтобы ты училась у меня, Эстер, но пути Господни неисповедимы.

– Может, причина в том, что в Лодзи уже есть прекрасная акушерка?

– А может, в том, что Берлину такая тоже нужна? Я слыхала, там много торчащих животов.

Это была правда. Все торопились рожать детей – чудесных, жизнерадостных младенцев, не опаленных пламенем войны и не запятнанных нацизмом. У Эстер оказалась куча работы. Но еще больше ее в бывшей столице Рейха интересовали организации и благотворительные фонды, занимавшиеся поисками пропавших.

Каждые несколько недель приходили сообщения о детях, которые могли оказаться Пиппой. Филипп и Эстер возносились на вершины блаженства – а потом падали обратно на землю. От этого Эстер тоже невероятно устала. Недавно Филипп заговорил о том, чтобы уехать из столицы. Он принес домой листовку, где рассказывалось о новом городе, построенном в непосредственной близости от Берлина – Сталинштадте. Славном, уютном местечке, где семьи смогут вести честную социалистическую жизнь. Это звучало соблазнительно, но Эстер всегда считала, что если они где-то и найдут Пиппу, то только в Берлине. Надежда ведь умирает последней.

Она насухо вытирает руки.

– Что за женщина?

– Элегантная, в костюме. В дорогих туфлях. С американским акцентом.

Сердце Эстер колотится. Американки часто появлялись в Берлине после войны: приезжали в Европу, преисполненные наилучших намерений, готовясь «внести свой вклад» и найти дом для множества брошенных детей, бродивших по разрушенной германской столице. Они рассматривали это как охоту за сокровищами, и, по мнению Эстер, так оно и было – но для нее и для других матерей, как она, сокровища были куда более ценными, чем представляли себе эти заморские благотворительницы.

Теперь они почти все разъехались – уплыли через Атлантику к своим распродажам, кулинарным конкурсам и балам со сбором средств. Сироты, в основном разъехались тоже: в Англию, Израиль и США, к оставшимся в живых родственникам или в приемные семьи. Они зажили своей жизнью, и это было чудесно, но Эстер так и осталась ни с чем.

– Она ждет снаружи.

Эстер кивает, не решаясь ответить вслух. Дрожащими руками она бросает окровавленный фартук в свой саквояж и поправляет волосы. Как глупо – какое это имеет значение, если Пиппа нашлась?

Во внезапном порыве она выбегает из ванной комнаты и мчится по короткому коридору к двери квартиры. Там, в холле, стоит женщина с идеально уложенными волосами. В руках с маникюром у нее тонкая папка.

Сердце Эстер ударяется изнутри о ребра. Она уже много раз видела такие папки – скудные обрывки чьей-то жизни, упакованные в бежевый картон.

– Фрау Пастернак?

Эстер кивает, не сводя с папки глаз.

– У нас сообщение о ребенке. Девочке, около семи лет.

Все совпадает. Оливии сейчас семь. Их приемная дочь – счастливая, сияющая, любящая, – сама того не зная, служит родителям напоминанием о пропавшей.

– Где? – сдавленно бормочет Эстер.

– В семье.

Это тоже понятно. Эстер давно догадалась, что если ее малышка жива, то семья предателей, в которую она попала, должна ее скрывать.

– Она в Берлине. О ней заявили анонимно – она залезла в зоопарке на клетку с обезьянками, и у нее заметили номер под мышкой.

Эстер начинает оседать на пол, и женщина бросается вперед и подхватывает ее с неожиданной силой.

– Мы пошлем кого-нибудь разузнать. Скоро у нас будет больше информации, но… мы подумали, вы захотите услышать.

– Это правда, – с трудом произносит Эстер. – Да, я хочу слышать. Хочу знать.

Пиппа, ее Пиппа может быть прямо здесь, в Берлине, у женщины, которая похитила ее, и Эстер наконец-то удастся вернуть свою дочь! Это невероятно… и почти невыносимо.