Она повернула ключ зажигания и выехала на дорогу.

Машину давно пора бы продать – всё руки не доходят. Раньше, когда Ульяна училась в городе, та была ей крайне нужна. Теперь эта необходимость резко пропала: дальше Птицына она редко выезжала. Только вот кто купит её старую развалюху, которую и машиной-то назвать сложно?

В магазине Ульяна, как обычно, несколько минут рассеянно осматривала продукты. Предположив, что у Полины дома снова ничего нет, взяла две замороженные пиццы и большую пачку чипсов. Насчёт алкоголя Ульяна не переживала – в отличие от еды, у подруги его всегда было в избытке.

Немного постояв возле овощного отдела, она направилась к кассе, попутно размышляя об их с Полиной дружбе. Ульяна давно смутно догадывалась, что их отношения для обеих напоминали скорее обязанность, а не желание быть рядом. Во-первых, ни у одной не осталось других подруг, только общие и не слишком близкие, потому выбирать не приходилось. Во-вторых, каждой наверняка было жалко прекращать общение после долгих лет тесной дружбы в школе. Несколько лет назад Ульяне казалось, что они с Полиной как старые супруги, между которыми давно угасла всякая страсть, но поселилось какое-то большое семейное чувство. Но, приглядываясь к подруге и прислушиваясь к своим ощущениям, Ульяна постепенно поняла – это не оно. Не любовь, не привязанность; скорее, привычка и некоторое удобство.

Слушая об очередной ссоре подруги с её молодым человеком, Ульяна всё отчётливее понимала, что между ними находится… Пустота. Не пропасть. Не стена. Между ними – бескрайнее ничего, в котором теряются разговоры и сюжеты. Так не было в школе. В школе они будто были другими людьми. Но потом школа кончилась, они поступили в разные университеты и, как это обычно бывает, общение стало затихать. Ссоры, недомолвки, странная холодность и раздражительность со стороны Полины. Вернувшись в Птицын, они снова сошлись, но прошлое никуда не исчезло. И хотя обе пытались делать вид, что эти годы молчания ничего не значили для дружбы, обе понимали, что это не так.

И если Полина смогла вернуться в ту дружбу, то Ульяна – нет. Она не смогла ни забыть, ни отпустить. Как бы она ни старалась, старые, необсуждённые и отчасти глупые обиды заставили Ульяну иначе смотреть на подругу – со скрытой злостью и завистью.

Ульяна вернулась в машину и двинулась в сторону дома Полины. Хотя та имела внушительных размеров особняк недалеко от Птицына, жить предпочитала в доме куда меньше, построенном отцом специально для неё. Полина тосковала по родителям, и потому этот дом стал в некотором роде лекарством и отравляющей ностальгией одновременно. Ульяна об этом не спрашивала, боясь вызвать болезненные воспоминания, и потому о причинах решения жить именно здесь могла лишь догадываться.

Оставив машину возле гаража Полины, Ульяна зашла в дом. Там, как и всегда, было патологически чисто. Вероятно, так Полина занимала свободное время, которого у неё было в избытке.

Подруга полулежала на диване в гостиной и смотрела очередной бессмысленный фильм по телевизору.

– Долго, – прокомментировала она, даже не взглянув на появившуюся в дверях Ульяну. – Посмотрим «Секс в большом городе»?

Ульяна поморщилась, испытав прилив раздражения.

– Только не его. Давай хотя бы «Отчаянных домохозяек», и того лучше.

– Да, там они замужем и имеют детей!

– Может, ты хотя бы поймёшь, что брак далеко не всегда делает женщину счастливой.

Полина фыркнула, однако включила «Отчаянных домохозяек».

– Тебе дай волю, бесконечно будешь про своих наркоманов смотреть, – пробурчала она и взглянула на замороженную пиццу. – Разогреешь духовку?

– Не про наркоманов, а про деньги. И вообще, «Озарк» – хороший сериал.

Ульяна ушла на кухню, включила духовку и достала из ящика штопор. Бутылку красного сухого она нашла в холодильнике, после чего вернулась к подруге.

– И что на этот раз? – без особого интереса спросила она, решив, что игнорировать проблему подруги как-то совсем не вежливо.

– Миша сказал, что я слишком настойчива.

– Это правда.

– Ты вообще чья подруга?

– Я желаю тебе лучшего, – ответила Ульяна как можно искреннее, но почему-то почувствовала привкус лжи на губах. – Мужчины боятся такого напора. Миша многим нравится, он же такой харизматичный, богатый, ещё и художник… И многие ведут себя так же, как ты. Попробуй как-то из них выделиться.

Пусть Ульяна не испытывала искреннего желания помочь Полине, она знала, как быть хорошей подругой. И была ею так, как только могла.

– Тебе легко говорить. Егор полгода за тобой бегал, пока ты не снизошла до него. И всё равно сразу бросила, сердцеедка.

– За тобой тоже бегают, а тебе другого подавай.

– О нет, не говори о нём.

Ульяна посмотрела в окно, в пятидесяти метрах от которого росли пышные вечнозелёные туи. Среди них обычно с биноклем сидел Георгий. Поначалу он пугал, однако потом девушка привыкла. Он не доставал Полину сообщениями и признаниями в любви, как и в ненависти, не преследовал и не пытался навязываться. Вполне возможно, он предполагал, что Полина вообще не в курсе его наблюдений, хотя эту мысль Ульяна воспринимала скептически. Она предполагала, что Георгий специально действовал на нервы.

– Он богатый, высокий и даже симпатичный. Что тебя не устраивает? – спросила Ульяна.

– Не знаю, например… – Полина деланно задумалась. – Например, тот факт, что он сталкерит меня едва ли не каждый день?

– У всех свои странности. К тому же его не так сложно понять.

– Пусть радуется, что я на него ещё ментов не вызвала.

– Почему, кстати? Он же тебя так напрягает. Неужели совесть мучает?

– Ага, кого вызвать? Пашу? Да и потом, знаешь, Гоша вроде как не хочет затащить меня в подвал и держать там.

И хотя Полина произнесла это в шутку, Ульяна не была настроена веселиться. Она задумчиво посмотрела в окно. Георгий не был похож на психопата, каким мог показаться. И хотя Полина не воспринимала его всерьёз, Ульяна считала, что он крайне непредсказуем и потому опасен. Она начинала всерьёз опасаться, что Георгий не оставит свою обиду на Полину в прошлом и попытается как-то свести с ней счёты. И хотя сейчас он казался влюблённым в неё, Ульяна не спешила верить этому обманчивому впечатлению.

Семён угрожал Полине раскрыть её секреты, если она не заплатит за молчание. Его смерть была выгодна девушке, и вот он мёртв… Если Георгий каким-то образом об этом узнал, то мог ли он убить Семёна, чтобы подставить Полину? Ульяна не слишком хорошо знала его, но предполагала, что Георгий был из тех людей, которые любыми способами добьются желаемого. А зная его нездоровую целеустремлённость, сложить два и два не так уж и сложно. Возможно, он пытался обвести вокруг пальца не только Ульяну и саму Полину, но и Павла, который, кажется, относился к ситуации слишком легко.

– На твоём месте и в твоём положении я бы не стала слишком раздражать Гошу, – протянула Ульяна. – Особенно с учётом того, что Миша об тебя ноги вытирает, и защитить тебя некому.

– Но он же такой классный!

– В мире куча классных мужиков.

– Но мне нравится именно он.

– Тебе нравится каждый второй. Ты только и делаешь, что проматываешь состояние родителей и бегаешь за всеми козлами Птицына. Тебе давно пора вырасти.

Полина обиженно отвернулась, видимо, подбирая слова для колкого ответа. Но Ульяна уже так устала, что ждала его со стойким равнодушием. Она не знала, зачем ходит к Полине так часто, зачем смотрит вместе с ней бессмысленные сериалы, зачем обсуждает очередных её кавалеров. За несколько лет Ульяне сделалось все равно, так почему она продолжала жить так, как раньше, ничего не пытаясь менять?

Тёплое дружеское отношение к Полине давно растаяло, превращаясь то ли в раздражение, то ли в зависть, то ли в беспричинную злость. Ульяну кидало между этими чувствами, но она продолжала молчать и приходить к Полине, как будто ничего не происходило.

– Вот почему ты такая? – с лёгким разочарованием спросила Полина, словно услышав мысли подруги.

– Какая?

– Не знаю, холодная. Никогда такой не была раньше.

– А может, ты не замечала?

Полина перестала улыбаться и приняла более вертикальное положение, повернувшись к подруге лицом. Теперь она не напоминала пьяного подростка, обделённого умом и чувством ответственности.

– Нет, я замечала. Не хотела тебя напрягать, мало ли, может, у тебя проблемы какие. Но ты такая постоянно. В чём дело? Я что-то делаю не так? Я обидела тебя?

– Просто я такая, какая есть.

– В школе ты такой не была.

– Дети обычно вырастают.

– И становятся озлобленными взрослыми, ненавидящими себя и весь этот мир.

Довольно однообразный сериал, к тому же на неинтересную для Ульяны тему, она смотрела исключительно под какое-нибудь унылое бытовое дело. Сейчас он и вовсе наводил тоску. Тем не менее ей почему-то хотелось остаться.

– Я никого не ненавижу. Просто я не слепая.

– Мы все до последнего пытаемся чего-то не замечать. Это не делает нас слепыми, но все же… Глупо говорить, что ты не из таких.

Спорить не хотелось. Не хотелось что-то доказывать и снова ссориться. Ульяна так устала от этого всего, что ей проще было согласиться и промолчать. Именно так она и сделала, ничего не ответив и устроившись перед телевизором поудобнее.

Глава 4. Пугающая тишина

19 августа. День.

Павел высидел два совершенно бессмысленных дня на работе. За это время провели вскрытие трупа, изучили немногочисленные улики и завалили его таким количеством бумаг, что можно было подумать, будто в них пряталось что-то стоящее.

Свидетельские показания, больше напоминающие обычные сплетни; цветы, на которых нашли десятки образцов ДНК; ставшая причиной смерти колото-резаная рана, которую нанесли обычным кухонным ножом. Ничего конкретно не указывало ни на Георгия, ни на другого человека, что, в принципе, Павла не удивило.

Никиту больше всего заинтересовала рана, и он с самого утра отправился во все немногочисленные хозяйственные магазины, надеясь выяснить, не покупал ли у них кто-нибудь нож. Насчёт этого Павел слегка переживал. Хотя Георгий уверял, что убил Семёна его же ножом, ситуация всё равно была опасной. Это оружие сутки вымачивалось в концентрированном растворе хлорной извести, поэтому все следы крови с него исчезли, после чего Георгий выбросил оружие в Птицу².

Солнце клонилось к закату; Павел решил закончить рабочий день, хотя оставалась ещё пара часов, и вышел на улицу. Погода была хорошей: знойные дни медленно уходящего лета закончились не так давно, и теперь над городом по вечерам висела лёгкая дымка надвигающейся осени, которая заставляет кутаться в тонкую куртку. Павлу нравилась середина августа, но ещё больше он любил сентябрь. И хотя подобное было ему не по возрасту, он частенько наступал в большие кучи сухих опавших листьев и слушал, как они хрустят.

Павел давно хотел бросить курить и даже снизил дневную норму сигарет. Но невроз давал о себе знать, и он вытащил предпоследнюю сигарету из пачки. Твердо решив, что больше не купит ни одной, он достал из кармана зажигалку и закурил. Запах дыма ему уже не нравился.

Завтра должны состояться похороны Семёна, и Павел планировал пойти туда, лишь бы прогулять хотя бы половину рабочего дня.

Снова и снова прокручивая в голове картину вчерашнего утра, Павел начинал понимать, что изображённая и словно замершая во времени сцена с трупом была обставлена подобным образом не просто так. Каждая деталь несла свой смысл, только какой? Его все ещё смущал молитвенный жест. Павел чувствовал нутром, но не мог облечь в слова значение этого контраста. Кто-то, кто это сделал, потрясающе прозорлив и талантлив, только талант у него странный. Может, человек искусства?

Осознание впилось в мозг. Был в Птицыне один человек – художник, о котором не знали разве только младенцы. Мог ли он устроить всё это представление? Да и нужно ли оно ему? Решив не забивать голову лишними вопросами, Павел спустился с крыльца полицейского участка. Дом художника находился в десяти минутах езды, и следователь не собирался терять время.

Направив машину в нужную сторону, Павел вскоре припарковался возле одноэтажного дома, облицованного тёмно-серым кирпичом. Он постучал в дверь, и вскоре её открыл хозяин – весьма помятый и заспанный, в измазанной разноцветной краской одежде.

– Доброе утро, – пробормотал художник Михаил.

– Уже вечер.

– О… Понятно. Чем обязан?

– Хотел побеседовать с вами, – видя, что Михаил открыл рот, наверняка чтобы опровергнуть своё участие в убийстве, Павел поспешил перебить его. – Как с человеком знающим. Видите ли, я не слишком сведущ в символизме.

– Вы о крыльях?

– Не только. Меня больше волнует молитвенный жест.

Михаил открыл дверь шире и пропустил Павла в дом. Видимо, после осознания, что его никто не подозревает, художник расслабился. Но Павел решил расширить круг подозрений и предположил, что любителя символизма можно искать ещё и в близком окружении Михаила – среди тех, кто мог бы услышать размышления художника и воплотить их в жизнь.

Тот был лет на пятнадцать младше Семёна, но не слишком тесно с ним общался. Как они познакомились и каким образом поддерживали общение, никто не знал. Семёна было сложно назвать поклонником искусства, а Михаила – любителем криминала. Но Павел был почти уверен в том, что эти двое часто общались. Он отметил для себя, что после возвращения в участок нужно внимательнее прочитать личное дело Михаила. Жизнь Семёна уже вычитали до дыр, однако тех, с кем он поддерживал общение, изучали не столь подробно, хотя Павел считал, что ответ кроется именно там.

Тем временем Михаил вернулся на кухню к недопитой чашке кофе.

– Молитвенный жест… Аналогий множество. Но в данном контексте у меня не так много вариантов.

– Например?

– Убийца указывал на что-то общее и объёмное, если судить по крыльям. Посмотрите, какой размах! Может, он указывал не на конкретно этого убитого, а на что-то более масштабное?

– Но ведь этот кто-то не мог убить его именно за этим?

– Кто знает?

Михаил с чашкой в руке стремительно покинул комнату. Он свернул в следующую по коридору дверь и остановился сразу за порогом.

Помещение было полупустым, с двумя большими окнами на соседних стенах. В углу между ними стояло кресло, по диагонали от него – мольберт с незаконченной картиной.

На ней была изображена кроваво-красная птица, чьи перья на концах будто плавились, стекая по её телу алыми ручейками. Те растворялись в воде грязной лужи, в которой, безжизненно раскинув крылья, лежала птица. В правой лапе она сжимала золотую монету – Павел склонил голову к плечу, заинтересованно рассматривая её. Первая из двух золотых и блестящих вещей на картине.

Вторая – царственный скипетр, который насквозь протыкал грудь птицы.

– Грязь, кровь, мёртвая птица, – Павел отошёл на несколько шагов. – Золото и скипетр. На заказ?

– О, что вы. Вдохновение. Не спал со вчерашнего утра. И не ел. Только пишу. Давно такого не испытывал. Как много слов хочется сказать, но говорить нечего…

– И все же вы не ответили на вопрос о молитвенном жесте.

– А что о нём говорить?

Павел повернулся к художнику. Ответ давно был на поверхности, и настало время признать его очевидным.

– Вы нарисовали бессилие смерти несмотря на все деньги. Символ власти стал орудием убийства, показывающим, что есть вещи, на которые не могут влиять даже сильнейшие. Грязь, кровь и золото. Как молящийся Семён – несочетаемые вещи. Антонимы в то же время закономерности. Вот, что имел в виду убийца.

Что-то масштабное и объёмное. Что-то, касающееся каждого. Почему-то в эту минуту истекающей кровью птицей Павлу стал казаться город, погрязший в противоречии и пороке.

Крылья. Птицын. Как он мог не догадаться сам? Кто-то неслышно говорил: «Семён – это Птицын, его копия, его отражение». Кто-то окунал зрителей лицом в правду как котят в блюдце с молоком.

Опросив Михаила по стандартной схеме, Павел наконец приехал домой. Он завёз машину в гараж возле дома Георгия – своего у него не было – и остановился на дорожке в раздумьях.

Открытие стало не столь неожиданным, однако позволило взглянуть на новые горизонты исхода дела. Если Семён действительно олицетворял Птицын целиком, то всё становилось сложнее. Вполне вероятно, что кто-то следил за ним и мог увидеть Георгия. И не только его. Кто-то в принципе мог видеть всё, что происходит в Птицыне, наблюдая за городом с высоты птичьего полёта, но почему-то не решаясь заговорить. Сколько знал этот человек? И сколько из этого не знал Павел?

Он не знал главного: почему его лучший друг убил Семёна. У Павла были догадки, и не самые приятные, однако он не мог подтвердить свои подозрения фактами. А устраивать бессмысленный скандал желания не было.

Решив, что дома делать нечего, Павел пересёк лужайку с пожухлой от жары травой и постучал в дом Георгия.

Друг не ответил, тогда Павел открыл дверь своими ключами и зашёл внутрь. Там было тихо.

– Герыч?

Павел прошёл в глубину дома и осмотрелся. Поднялся на второй этаж и удостоверился в том, что телефон друга лежал на столе. Как безрассудно оставлять телефон без присмотра, особенно в такой ситуации. Там хранились его переписки с Павлом, за которые тот мог легко вылететь с работы. Следователь вспомнил самодовольное лицо Георгия, когда тот рассказывал о каком-то очередном несданном экзамене – даже в такой ситуации друг оставался уверенным в себе. Теперь Павел в этом сомневался.

«Я всегда выигрываю, – сказал тогда Георгий с равнодушным выражением лица. – Не зря же меня назвали в честь Георгия Победоносца. Пересдам. Может, даже ещё раз. Я всё равно получу то, чего хочу».

До шестнадцати лет Павел свято верил в то, что однажды Георгий станет президентом. А после шестнадцати надеялся, что этого не произойдёт.

В том, что лучший друг не всесилен, он начал сомневаться только в двадцать. Но в двадцать четыре, когда зарплата Павла составляла тридцать с небольшим, а Георгий на широкую ногу отметил свой первый миллион, снова поверил в это.

За шесть лет много чего изменилось. Единственное, что всегда оставалось постоянным – уверенность Георгия в том, что он получит абсолютно всё, что желает. И Павел знал, чего тот желал больше всего на свете.