Цитаты из книг автора «Анна Матвеева»

прямее был разве что Сашин нос, от удара, к счастью, не пострадавший. Лина, зазевавшись, уткнулась ему в плечо – как будто собиралась зарыдать. И, хотя было стыдно, всё же успела почувствовать, как от него пахнет – в точности как от папы. Родной аромат кожи, папирос, еще чего-то знакомого, ленинградского. Лина так обрадовалась этому запаху, что стояла теперь, раскрыв рот, и смотрела на Сашу, еще не зная, конечно, что это Саша. И он – тоже смотрел на нее. У него были светло-карие глаза, такие светлые, что могли бы считаться желтыми – это оказалось неожиданно красиво. И еще были ямочки на щеках – похожие на скобки, в которые он пытался прятать улыбку. – Ты так меня напугала! Выпрыгнула откуда-то и сразу – обняла, – вспоминал он потом, в другой жизни. А тем вечером в Москве они пошли в театр и, единственные во всем зале, смотрели не на сцену – друг на друга. И уже в сентябре Лина вышла с чемоданом на Свердловском вокзале – самом, наверное, угрюмом из всех вокзалов мира. Саша стоял на перроне – она увидела его в окно и поняла, еще не выйдя из вагона, что всё сделала правильно. «Брать языка» можно было и в Свердловске. Лину охотно перевели в местный педагогический – «иностранцев» в те годы учили только там. У Саши была однокомнатная квартира на улице Малышева – наследство деда. В Питере, конечно, устроили целую историю, если не вообще траур. – Я всё понимаю, – плакала мама. – Я любовь понимаю, и страсть – понимаю… Я, Альвина, не понимаю одного – как можно, будучи в своем уме, уехать из Ленинграда? Как вообще можно жить в другом городе, да еще в таком, как этот ужасный Свердловск?

В Москве – бродила по улицам, уставала, маялась. Мама строго наказала: ходи, Альвина, в музеи, театры. Как будто бы в Питере этого нет. Но мама как чувствовала: именно у входа в театр, Вахтанговский, Лина столкнулась с Сашей. Столкнулась в самом что ни на есть прямом смысле слова –

Раньше Лина думала: может, правда вернуться? Но потом поняла: некуда. Из ленинградской жизни она выросла, как из детской одежды, а самое счастливое время было здесь, в Свердловске. И начинать всё с начала она уже не хочет – ведь это будет значить, что прошлого не было. Но ведь оно совершенно точно – было. Летом, уже не школьница, но еще не студентка, Лина уехала в Москву – как все тогда ездили, «к родственникам». Тетку свою московскую Лина не любила. Та давала на завтрак манную кашу в хрустальных розетках и свято верила в то, что детские фотографии нельзя показывать черноглазым людям. У Лины глаза были именно что черные, поэтому от нее в первый же день спрятали все альбомы и убрали от греха подальше рамки с портретами детей, сосланных на лето в Крым. Лина пыталась не сердиться на тетку – да, такой порцией манной каши не насытился бы даже воробей, зато в соседнем доме работала чудесная булочная. Тетка считала, что Лина достаточно взрослая для того, чтобы развлекаться в Москве самостоятельно – вот она и развлекалась. Вступительные экзамены были уже позади, сразу после Москвы, августа и колхоза Лина готовилась, как выражался папа, «брать языка». Английский у нее, впрочем, и так был приличный, а вот с немецким предстоит настоящая борьба. Может, даже битва. Лина с удовольствием познакомилась бы с кем-то в Москве, но подойти первой не решалась, даже если ей нравилась компания. Нет, всё же Москва – это была плохая идея. Лучше бы она поехала с подружками в Одессу, тоже, кстати, «к родственникам» – только уже к чужим.

Лина мысленно заспорила: это от астр-то хорошее настроение? Да они, наверное, самые депрессивные цветы, хуже разве что похоронные хризантемы. Школьникам астры напоминают о том, что опять началась вся эта свистопляска с учебой, влюбленным – что не хватает денег на розы. Лине – той, другой, из прошлого – когда-то нравились белые пионы. Но теперь это никого не интересует, как, впрочем, и саму Лину. Дайте ей сейчас пионы – ничего не почувствует. Прошла мимо разочарованной старухи, так и не соблазнившись страшенной клизменной редькой. А вот свёклу напрасно не купила – можно было бы сделать винегрет и поужинать, как человеку. Лина опять перестала готовить – зачем, если для себя одной? Да и не из чего – запасов, как Муся, она сделать не успела. Муся часто вела себя с Линой так, будто они не ровесницы, а мудрая мать и бестолковая дочь. – Мы бы обязательно сходили за дочкой, – клялась Муся, – но сейчас рожать, это ж врагу не пожелаешь! И вообще, у нас – только мальчики. Врачиха говорит – генетический сбой! Лина молчала, поражаясь внутри себя Мусиной бестактности. Ужас, сколько всего она могла делать внутри себя: и поражаться, и спорить, и протестовать, и плакать… Главное, чтобы наружу не просочилось. Она-то согласилась бы на любое время – ну да, дикие годы, и что? Мама Лины – та вообще родилась в блокадном Ленинграде; многие бросали младенчиков, а бабушка маму выходила. Они обе – блокадницы, и в Лининой школе их даже приглашали провести беседу. В пятом классе. Сколько раз мама предлагала: возвращайся домой, Альвина, начнешь всё с начала. Здесь твой город, твой дом. Комната нетронутая, я так и не решилась ее разорить. И вообще, как можно жить где-то, кроме Ленинграда?

Смена сезонов, как в зеркале, отражалась на прилавках старух, что торгуют плодами земли – и своих последних сил. Только что, кажется, царствовали редис и черемша, как вдруг их уже свергали с престола в пользу первых, неуверенных в себе огурцов. За ними следовали клубника в бидонах и черника в газетных кульках, морковь и бледные дирижабли кабачков. Сегодня, проходя мимо старушечьего рынка, Лина невольно заметила черную редьку – она была громадная, черная и страшная, как клизма. От макушки тянулась вверх волосатая антенна. В окружении рядовых свёкол редька выглядела, как ферзь среди пешек. Редька – значит, осень. Ягоды и листья рябины почти равны цветом. Лина не любила осень. Но она и зиму не любила, и весну, и даже лето. С прошлого года она всё в своей жизни одинаково ненавидела. Даже не интересовалась тем, какой нынче сезон на дворе. А вот старуха с редькой сохранила свежесть чувств и праздновала осень, как личный юбилей. – Берем, девочки, редьку! – крикнула она Лине, хотя назвать ее девочкой можно было только сослепу. Да и никаких других «девочек» рядом не было. Таким старухам множественное число отчего-то кажется более вежливой формой обращения. – И астрочки покупаем! Редька для здоровья, астры – для хорошего настроения!

Жизнь всех нас, писателей, опередила, все Букеры-Нобели получила. Ты сюжет придумываешь, а жизнь на ту же тему – тысячи, и только остается записывать за ней: изобретательной, страшно изобретательной, иногда – просто страшной.

Можно полюбить человека и не уважать его.

Может, Ксеничке тоже хотелось порой превратить свой дневник в книгу? Взмахнуть «вечным пером» – и спрятаться за третье лицо, натянуть его на себя, как маску, которая защищает от постороннего воздействия, но при этом не даёт дышать?.. Детские дневники Ксенички – подробные, старательные, неспешные. В них есть место для каждой мелочи, для всех случайных и неслучайных знакомых, милых подробностей, трогательных в своей наивности открытий. Когда читаешь взрослые, написанные в тридцатые годы, то кажется, что их вёл другой человек. Жизнь с годами мелеет, детство всегда объёмнее, крупнее того, что придёт позже. Нет больше гимназистки Ксенички, а есть Ксения Михайловна Лёвшина, многодетная мать и несчастливая жена. Почерк её тороплив, и дневник она ведёт лишь тогда, когда не знает, где ещё взять сил. Детская привычка доверяться бумаге, по буковке вытягивать из себя страх, отчаяние и боль. Я очень хорошо знаю, как это бывает. За минувшие сто лет здесь ровным счётом ничего не изменилось.

Ксеничкина жизнь так крепко связана с моей, что теперь совершенно неважно, родня она мне или нет. Мы породнились, пока я читала её дневники, сидела над документами в петербургском архиве. Общая у нас не кровь, а чернила – фиолетовые, которыми писала Ксеничка, и синие, которыми пишу я сама.

Так вот, я занимаюсь будто бы своей бабушкой, тогда как Влада делает всё, чтобы забыть о своей родне, проживающей в городе Зубцове Тверской области. Я отыскиваю корни чужой семьи, Влада закапывает как можно глубже свои собственные.