Цитаты из книг автора «Анна Матвеева»

любой дневник – как и всякая жизнь – способен стать книгой, у которой найдётся хотя бы один читатель.

Лизка, мечтающая о внуках, примеряет соблазнительное бельё, Клавдия Филипповна отправляет депешу в далёкий Санкт-Петербург, по тёмной улице которого спешит домой Марианна Тиме, не подозревающая о том, что жить ей осталось лишь пару часов. «А ведь я честно считала самой несчастной себя», – промелькнуло у Ксаны, когда она поравнялась с красивой рябиной, подсвеченной фонарём. Пригляделась к дереву и увидела, что рядом с яркими свежими ягодами на одной из веток висит скукоженная гроздочка прошлогодних. Чёрные, высохшие, они пережили зиму, весну, лето, осень и, не исключено, уцелеют до новой зимы. Напоминание идущим мимо – о бренности всего живого и о родстве, которого не следует забывать.

Меня тоже надо сдать в архив, я теперь «упразднённая улица», мрачно думала Ксана, берясь за очередной фолиант, и вдруг подпрыгнула на месте.

Боковые ответвления, фамильные секреты, знакомство, пусть даже поверхностное, с великими (Ксеничка вот, например, дружила с племянницей Чайковского, видела брата Дрейфуса и знала Ольгу Герцен)… Это куда интереснее нынешней жизни, поделённой между лихорадочным зарабатыванием денег и их же бестолковой тратой!

Переводчик – он ведь тоже по сути писатель, хоть и переводит чужие мысли, как слепых старушек через улицу.

Я давно разложила дневники в хронологическом порядке и знаю, что с 1903-го по 1909-й сохранилась единственная тетрадка. Совсем нет записей революционного времени, наверное, тогда Ксеничке было не до дневников. Или их кто-то выбросил? Потом появляются 1930-е, начало 1940-х и уже совсем поздние, сделанные в 1950-х почему-то на французском языке. Я просматривала их, но ничего особо секретного там не увидела – бытовые впечатления, связанные с какой-то Катей и жизнью в Хабаровске. Кем была эта Катя? Дочерью Ксенички, с которой она уехала из Свердловска на Дальний Восток? И зачем было писать на французском?

В тот год у Ксаны впервые появилось ощущение, будто перед носом у неё хлопнули дверью и теперь надо будет провести остаток дней в душном, смертельно надоевшем помещении, в тюрьме собственной жизни. Выполнять одну и ту же работу, видеть одних и тех же людей, всё тот же город. Ксана давала частные уроки, готовила к ЕГЭ, занималась техническим переводом – в основном для врачей из дорогих клиник, где закупали оборудование за рубежом и не очень понимали, как им пользоваться.

Автор дневника – я не сразу сообразила, что это моя бабушка, в честь которой меня назвали, – пишет очень интересно, жаль, что иногда речь идёт о не совсем понятных мне вещах. Я всё равно пытаюсь их понять и мучаюсь, что нельзя спросить у мамы или папы, ведь мне никто не разрешал совать нос в чужой мешок. Папа редко сердится на меня, но если сердится, то всегда повторяет одну и ту же обидную фразу: – Скройся с глаз моих, и чтобы духу твоего здесь не было! В Ксеничкиных дневниках был мой дух, это я сразу поняла. Там начинала жить моя душа.

Папа редко сердится на меня, но если сердится, то всегда повторяет одну и ту же обидную фразу: – Скройся с глаз моих, и чтобы

Я сидела, подперев голову рукой, и наслаждалась мыслью о том, что никто не может найти меня в этой комнате, в компании людей, которых не знают ни моя дочь, ни муж, ни родители, ни друзья. Это было такое приятное, сильное, утешительное чувство, что я чуть не прослезилась от благодарности.