VIII
Вещественные доказательства

Общее внимание достигло наивысшего напряжения. Всем казалось, что сейчас приподнимется завеса, скрывавшая роковую тайну, и станет ясно, кто совершил гнусное убийство. Мне хотелось бежать отсюда как можно дальше, чтобы ничего не видеть, не слышать.

Не оттого, чтобы я боялся, что Элеонора выдает себя, – нет, за нее я был спокоен: она, видимо, совершенно владела собой и подобной неожиданности опасаться было нечего. Но что, если подозрение ее кузины родилось не благодаря ее ненависти к ней, если оно было основано на неопровержимых фактах? Не больно ли мне будет смотреть, как эта с виду такая невинная и гордая девушка представляется и лжет всем в лицо?

Однако желание знать, что будет, пересилило во мне все остальное, и я, как и все, остался на месте.

Коронер, на которого привлекательная наружность Мэри произвела, по-видимому, глубокое впечатление, к несомненной невыгоде Элеоноры, был, кажется, единственным человеком в зале, который не выказывал никакого волнения; он обратился к новой свидетельнице с видимым, правда, уважением, но тоном, в котором все же звучал оттенок строгости:

– Вы с самого детства находились в семье мистера Левенворта?

– С десятилетнего возраста, – последовал ответ.

Я в первый раз слышал ее голос, и меня поразило, что он в одно и то же время и напоминал голос ее кузины, и вместе с тем звучал совершенно на него не похоже.

– С вами всегда обращались здесь, как с дочерью?

– Ни один отец в мире не мог бы лучше обращаться со своей дочерью, чем дядя со мной.

– Мисс Мэри – ваша кузина, если не ошибаюсь. Когда она вошла в семью вашего дяди?

– Почти в то же время, как и я. Наши родители погибли одновременно в одной и той же катастрофе, и если бы дядя не сжалился над нами, мы были бы брошены на произвол судьбы. Но он, – губы ее заметно задрожали, – по своей сердечной доброте взял нас к себе и дал нам то, чего у нас не было – родной дом, и он же заменил нам отца.

– Вы говорите, что он был отцом как для вас, так и для вашей кузины, и удочерил вас обеих. Хотите ли вы этим сказать, что он не только дал вам все, пока вы жили у него, но и обещал в будущем обеспечить вас одинаково?

– Нет, он с самого начала дал мне понять, что все состояние перейдет к моей кузине.

– Ваша кузина была для него такой же родственницей, как и вы. Он никогда не объяснял причины подобного пристрастного отношения?

– Нет, он объяснял это тем, что она была его любимица.

Все ответы ее были так просты и естественны, что общее мнение, столь неблагоприятное к ней вначале, мало-помалу стало изменяться в ее пользу. Коронер между тем продолжал:

– Если ваш дядя относился к вам так, как вы говорите, вы должны были очень любить его?

– Конечно, – ответила она, и решительное выражение ее лица показывало, что это не одни слова.

– Значит, смерть его была для вас тяжелым ударом?

– Да.

– Настолько тяжелым, что, увидев его мертвым, вы упали в обморок?

Элеонора молча кивнула головой.

– А между тем вы как будто были уже к этому готовы?

– Готова? К этому?

– Да, прислуга говорила, что вы очень волновались, когда он утром не вышел к завтраку.

– Прислуга?

Голос ее дрогнул, она не могла продолжать.

– Когда вы вышли из библиотеки, вы, говорят, были очень бледны.

Стала ли она, наконец, понимать, в чем дело, сообразила ли, какого рода подозрение зародилось в голове у коронера? Такой взволнованной я не видел ее даже там, наверху, в голубой комнате. Она с заметным усилием овладела собой и ответила:

– В этом нет ничего особенного: дядя был такой аккуратный человек, что всякое нарушение с его стороны привычек могло уже вызвать некоторое беспокойство.

– Значит, вы беспокоились?

– До известной степени – да.

– На чьей обязанности лежало наблюдение за порядком в комнатах вашего дяди?

– На моей.

– Значит, вы должны знать маленький ночной столик, стоящий у его постели?

– Конечно.

– Когда вы подходили к нему в последний раз?

– Вчера.

Она заметно задрожала при этих словах.

– В котором часу?

– Насколько я помню, около обеда.

– Находился ли револьвер на своем обычном месте?

– Кажется, да, впрочем, я не обратила на это внимания.

– Вы, значит, отпирали ящик. Вы не помните, заперли вы его потом?

– Да, заперла.

– А ключ вынули?

– Нет.

– Мисс Левенворт, револьвер, как вы, вероятно, уже заметили, лежит перед вами на столе: не потрудитесь ли вы осмотреть его хорошенько?

Коронер взял оружие и подал его ей.

Если он рассчитывал испугать ее подобным требованием, он достиг своей цели: при первом взгляде на револьвер она вздрогнула, и, когда он протянул его ей, она отшатнулась назад, воскликнув: «Нет, нет!»

– Я попрошу вас хорошенько осмотреть револьвер, мисс Элеонора, когда его нашли, все семь пуль оказались налицо.

Выражение испуга исчезло с ее лица, она протянула руку за револьвером.

Коронер, не спуская с нее глаз, произнес:

– Тем не менее, из него недавно стреляли; однако тот, чьей рукой был сделан выстрел, вычистив дуло, позабыл вычистить вместе с тем и барабан, – сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Она уже не вздрогнула, хотя выражение полного отчаяния было написано на ее лице, и она, казалось, готова была упасть в обморок. Но она быстро справилась с собой и, решительно выпрямившись, спросила:

– Что же из этого, господин коронер?

Коронер положил револьвер на стол. Все присутствовавшие спрашивали себя, что будет дальше.

Я услышал тяжелый вздох около себя и, обернувшись, увидел мисс Мэри. На лице ее играла краска стыда; она, казалось, только теперь поняла, что, и по мнению других, в поведении ее кузины было что-то подозрительное.

– Вы хотите узнать, что из этого? – перепросил спокойно коронер. – Вот что: ни один случайный убийца не станет чистить револьвера после выстрела, а тем более прятать его назад в столик и запирать.

Она ничего на это не ответила, но я видел, что Грайс многозначительно покачал головой и что-то записал в свою книжечку.

– Кроме того, ни один посторонний человек не был бы в состоянии в этот поздний час проникнуть в спальню покойного, взять револьвер из ящика, перейти всю комнату и коридор и наконец, выстрелить в мистера Левенворта без того, чтобы тот не обернулся перед этим, чтобы посмотреть, кто ходит по комнате; а что он не поворачивал головы, это вполне установлено объяснениями, данными нам врачом.

Слова, в которых звучало ужасное подозрение, были произнесены; все смотрели на Элеонору.

Но подобное обвинение вызвало негодование не у Элеоноры, а у ее кузины; она вскочила с места, как бы собираясь сказать что-то.

Элеонора, однако, обернулась к ней, знаком приказала ей молчать и сказала холодно и решительно:

– Вы не можете с полною уверенностью сказать, что действительно все происходило так, как вы это говорили. Если бы мой дядя почему-либо вчера стрелял сам из револьвера, что, между прочим, вовсе не так невозможно, то вам и тогда пришлось бы вывести те же заключения, как и теперь?

– Мисс Элеонора, – сказал коронер, – пуля извлечена из головы вашего дяди.

– И что же?..

– Она соответствует как раз той системе револьвера, которая находилась у вашего дяди.

После этих слов она поникла головой и ничего не ответила. Казалось, теперь она совсем упала духом.

Когда коронер заметил это, он стал еще строже и холоднее:

– Мисс Элеонора, – сказал он, – я должен задать вам еще несколько вопросов относительно вчерашнего вечера: где вы его провели?

– Одна, в своей комнате.

– Видели ли вы вашу кузину или вашего дядю после обеда?

– Нет, после обеда я никого уже больше не видала за исключением Томаса, – прибавила она после короткой паузы.

– При каких обстоятельствах вы его видели?

Он принес мне визитную карточку одного господина.

– Могу я узнать его имя?

– На карточке значилось имя – Рой Роббинс.

Казалось, в этом не было ничего подозрительного, но сидевшая рядом со мной мисс Мэри вздрогнула так сильно, что я невольно запомнил это.

– Когда вы бываете в своей комнате, у вас дверь всегда бывает открыта?

Мисс Элеонора видимо смутилась, но ответила быстро:

– Нет, обыкновенно я закрываю ее.

– Почему же она была открыта вчера вечером?

– В комнате было слишком жарко.

– Только по этой причине?

– Другой я не знаю.

– Когда вы закрыли ее?

– Когда я легла спать.

– Было это до того, как прислуга ушла наверх, или после?

– После.

– Вы слышали, как мистер Гарвель вышел из библиотеки и пошел к себе в комнату? – Да, слышала.

– Долго ли еще у вас дверь оставалась открытой после этого?

– Не помню, кажется, несколько минут, – произнесла она, замявшись.

– Больше десяти минут?

– Да.

– Больше двадцати?

– Может быть.

Она была бледна как смерть и дрожала всем телом.

– Мисс Левенворт! Как уже выяснено, смерть вашего дяди последовала в скором времени после того, как от него ушел мистер Гарвель. Раз дверь у вас была открыта, вы не могли не слышать шагов того, кто прошел к нему, и револьверного выстрела.

– Слышали вы что-нибудь?

– Я не слыхала никакого шума.

– Положительно ничего?

– Я не слышала звука выстрела.

– Мисс Левенворт, мы вынуждены задать вам еще один вопрос. По показанию вашей прислуги, вы отдали приказание перенести тело вашего дяди из библиотеки в спальню; так ли это было?

Она молча наклонила голову.

– Разве вы не знали, что по закону не имели права трогать покойника до прибытия надлежащих властей?

– В данном случае я руководствовалась не рассудком, а только чувством.

– Может быть, вами руководило то же чувство, когда вы вместо того, чтобы отправиться в спальню и указать, куда положить покойного, предпочли остаться в библиотеке и взять со стола бумагу, которая вам, по-видимому, была очень нужна?

– Бумагу? – спросила она, решительно поднимая голову. – Кто может утверждать, что я взяла со стола бумагу? Мне самой неизвестно, чтобы я что-нибудь брала.

– Один свидетель показал, что видел, как вы нагнулись над столом вашего дяди, одна из свидетельниц утверждала, что видела, как вы вышли из библиотеки с бумагой в руках и как вы сунули ее в карман. Вот на основании каких данных я вывел свое заключение, мисс Левенворт.

– Это был уже больше, чем простой намек; все присутствовавшие зорко следили за тем, как примет этот вызов Элеонора, но она не дрогнула и ответила решительно:

– Вы вывели заключение, ваше дело доказать, что оно правильно.

Подобного ответа никто не ожидал, даже коронер смутился, но смущение его продолжалось недолго.

– Мисс Левенворт, – сказал он, – я вас еще раз спрашиваю, брали вы что-нибудь со стола?

Она сложила руки на груди.

– Я отказываюсь отвечать на ваш вопрос, – заявила она совершенно спокойно.

– Простите, но необходимо, чтобы вы на него ответили.

– Если вы найдете у меня какую-нибудь подозрительную бумагу, тогда я и отвечу вам, каким образом она ко мне попала.

Подобный резкий отпор, по-видимому, совершенно смутил коронера.

– Но разве вы не понимаете, что нам придется сделать из вашего отказа известные выводы?

Она поникла головой.

– Боюсь, что это так! – сказала она тихо.

– И вы все же остаетесь при своем решении? – спросил коронер.

Она ничего не ответила на это, и он тоже не настаивал больше на ответе.

Всем теперь стало ясно, что Элеонора не только сознает опасность, угрожающую ей, но готова защищаться из последних сил.

Даже ее кузина, сохранявшая до тех пор наружное спокойствие, стала заметно волноваться. По-видимому, она поняла, что обвинять кого-либо самой или видеть, как подозрения против того же лица зарождаются у других, совсем не одно и то же.

– Мисс Элеонора, – начал опять коронер свой допрос, но уже в другой форме, – не правда ли, вы могли всегда свободно входить в комнаты вашего дяди?

– Конечно.

– Вы могли бы войти в его комнату ночью, пройти его спальню и подойти к нему так, что этим нисколько бы не обеспокоили его, он даже не повернул бы головы. Не так ли?

– Без сомнения, ответила она, судорожно сжимая руки.

– Ключ от двери библиотеки исчез, мисс Элеонора.

Она ничего на это не ответила.

– Из показаний свидетелей мы знаем, что после того, как тело вашего дяди было перенесено в спальню, вы вышли совершенно одна из библиотеки; не заметили ли вы, находился тогда ключ в замке или нет?

– Его там не было.

– Вы уверены в этом?

– Вполне.

– Ключ этот отличался по своей форме или по величине от других?

Она, по-видимому, старалась скрыть испуг, вызванный в ней этим вопросом, и при этом бросила как бы случайно взгляд на группу слуг, потом едва слышно ответила:

– Ключ этот действительно отличался от всех других.

– Чем именно?

– Тем, что дужка его была сломана.

– Значит, вы узнали бы его, если бы вам его показали?

Она испуганно взглянула на коронера, как бы ожидая, что увидит в его руках этот ключ, но так как этого не было, она снова успокоилась и ответила равнодушно:

– Да, узнала бы.

– Хорошо, – казал тот, отпуская ее движением руки, и, обращаясь к присяжным, он прибавил:

– Вы слышали теперь, господа, показания всех обитателей этого дома.

В эту минуту к нему подошел Грайс, дотронулся до его руки и прошептал ему что-то на ухо; затем он вернулся на свое место, сунул правую руку в карман и устремил свой взор на люстру.

Я едва дышал от страха; неужели он передал коронеру слова, услышанные нами наверху в комнате барышень?

– Мисс Левенворт, – сказал коронер, – вы говорили нам, что вчера вечером не заходили к своему дяде и вообще не были у него в комнате. Вы остаетесь при этом показании?

– Конечно.

Он посмотрел на Грайса, тот вытащил из кармана маленький испачканный платок. – Странно, – продолжал коронер, – а между тем вот этот платок, принадлежащий, очевидно, вам, был найден сегодня утром в комнате убитого.

Лицо Мэри исказилось глубоким отчаянием; Элеонора оставалась совершенно спокойной, она сказала:

– В этом нет ничего удивительного, так как я была сегодня утром в этой комнате.

– И оставили его там?

Она ничего не ответила на этот вопрос.

– Когда вы оставили его там, он был таким же грязным, как теперь?

– Разве он грязный? Покажите мне его.

– Сейчас, но сначала мы расследуем, каким образом он попал в комнату вашего дяди.

– Это могло случиться очень просто: он мог, например, пролежать в этой комнате несколько дней, ведь я говорила вам, что часто бывала там. Но прежде дайте мне посмотреть, действительно ли это мой платок, – сказала она и протянула руку за ним.

– Должно быть, ваш, так как мне говорили, что он помечен вашими инициалами, – сказал коронер, в то время как Грайс передавал ей платок.

– Эти грязные пятна, – воскликнула она в ужасе, – ведь это похоже…

– Они похожи на то, на что должны походить; если вы когда-нибудь чистили револьвер, то должны это знать, мисс Левенворт.

Она с чувством крайнего отвращения бросила платок на пол и горячо воскликнула: – Я ничего не знаю об этом, господа; это, конечно, мой платок, но… – она не закончила фразы и только повторила: Я ничего не знаю.

На этом допрос ее закончился.

Снова вызвали кухарку Кэт и спросили ее, когда она в последний раз стирала этот платок.

– Этот платок? – пробормотала она. – Как-нибудь на неделе, – и она взглянула на свою госпожу умоляющим взором.

– Когда именно?

– Я хотела бы забыть это, мисс Элеонора, но не могу, это ведь единственный такой платок в целом доме: я стирала его позавчера.

– Когда вы его выгладили?

– Вчера утром, – ответила она, запинаясь.

– А когда вы отнесли его в комнату мисс Элеоноры?

Кухарка поднесла кончик передника к глазам.

– Вчера днем, с другим бельем, перед самым обедом. Я, право, не могла не сказать правды, мисс Элеонора, – проговорила она, рыдая.

Коронер отпустил свидетельницу и снова обратился к мисс Элеоноре с вопросом, что она может прибавить к только что слышанному.

Она только судорожно сжала руки, молча покачала головой и почти без чувств опустилась в кресло.

В комнате воцарилась неописуемая суматоха; я обратил при этом внимание на то, что Мэри не поспешила на помощь к свой кузине, а предоставила это Молли и Кэт. Несколько минут спустя бедняжка настолько оправилась, что ее отвели в ее комнату; я заметил при этом, что вслед за ней вышел какой-то господин представительной наружности и высокого роста.

Один из присяжных предложил прервать заседание; по-видимому, коронер также желал этого, так как он встал и объявил, что следующее заседание назначается на другой день, в три часа пополудни. В зале остались мисс Мэри, Грайс и я.