VI
Странный разговор

Я поднялся вверх по лестнице и невольно вздрогнул, когда поравнялся со стеной библиотеки; мне казалось, что вся она покрыта какими-то таинственными знаками. Я стал подниматься еще выше, и, не знаю почему, мне пришли на ум слова, сказанные когда-то моей матерью: «Сын мой, помни о том, что женщина, с именем которой связана какая-нибудь тайна, может быть интересна как предмет для наблюдения, но из нее никогда не выйдет хорошей подруги жизни».

Без сомнения, это было очень благоразумное предостережение, но оно вовсе не подходило к настоящему случаю, так как я вовсе не собирался увлечься какой-нибудь из этих барышень… Но, несмотря на все желание позабыть о словах матери, они все время преследовали меня, пока я не дошел до двери, о которой говорил Грайс.

Я остановился около нее на минуту, чтобы несколько приготовиться к тому, что меня сейчас ожидало. Едва успел я поднять руку, чтобы нажать дверную ручку, как до моего слуха ясно долетели слова, значение которых не могло не показаться мне зловещим…

– Я, конечно, не говорю, что ты сделала это собственными руками, но твое сердце, твоя голова, твоя воля, без сомнения, принимали в этом участие, я считаю своим долгом сказать тебе это!

Точно пораженный молнией, отшатнулся я назад. Передо мной открывалась какая-то бездна ужаса и порока. Я еще не успел принять решение, как мне поступить, как вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до моей руки; обернувшись, я увидел рядом с собой Грайса. Он стоял, приложив палец к губам, на лице его было написано глубокое сострадание.

– Тише, – прошептал он. – Я вижу, вы начинаете понимать, в какую среду вы попали. Придите в себя и помните, что нас ждут внизу.

– Но кто это говорил?

– Это мы сейчас узнаем, – ответил он и, не обратив внимания на мой умоляющий взгляд, открыл дверь.

Мы вошли в комнату. Передо мною открылось чарующее глаза зрелище: голубые портьеры, голубые ковры, голубые обои – все это производило такое впечатление, как будто лазурное небо спустилось в глубину мрачной темницы.

Ослепленный этим неожиданным блеском и светом, я машинально сделал несколько шагов вперед и остановился перед представившимся моим глазам зрелищем. В голубом кресле, обитом атласом, виднелась очаровательная женская фигура. Судя по ее позе, именно эта женщина только что произнесла слышанные нами ужасные слова обвинения.

Она была бледна, нежна и прелестна, как лилия. На ней был палевый пеньюар, ложившийся красивыми складками вокруг ее великолепной фигуры. Чистый лоб поражал правильностью линий, над ним, как корона, красовались белокурые косы. Слегка дрожавшей рукой она опиралась на ручку кресла, другой указывала на какой-то предмет в отдаленном углу комнаты. Это явление было так неожиданно, так прекрасно, так необычайно, что одну минуту я действительно сомневался, вижу ли я перед собой обыкновенное человеческое существо или одну из знаменитых пророчиц древности, олицетворяющую гнев и укор.

– Это мисс Мэри Левенворт, – прошептал мне на ухо голос всезнающего спутника. «Ах, это мисс Мэри», – мысленно воскликнул я и почувствовал невольное облегчение: значит, это прелестное создание не была Элеонорой, которая умела заряжать револьвер, целиться и стрелять из него.

Я повернул голову и посмотрел в том направлении, куда указывала протянутая рука Мэри, которая в том же положении и осталась, как бы окаменевшая при нашем неожиданном появлении, прервавшем бурную сцену между обеими девушками.

Я обернулся и увидел… Нет, перо мое отказывается описать то, что я увидел. Элеонору должен описать кто-нибудь другой, не я.

Я мог бы просидеть полдня, описывая тихую прелесть, совершенство форм, красоту лица Мэри Левенворт, но описать Элеонору!

Что-то увлекательное и вместе ужасное, величественное и в то же время страстное было в той, которую я увидел, и в то же мгновение я забыл прелестную ее кузину и видел перед собою Элеонору, только одну Элеонору.

При нашем появлении она стояла около столика, обернувшись лицом к своей кузине; одна рука ее была прижата к груди, другой она опиралась на столик, и вид ее был таков, как будто она собиралась отразить нападение.

Я не успел еще справиться с чувством глубокого волнения, которое меня охватило при виде ее красоты, как вдруг она обернулась ко мне и наши взгляды встретились. До тех пор она стояла в гордой позе женщины, готовой принять обращенный к ней вызов, но в эту минуту в глазах ее я прочел столько невыразимого страдания и горя, что я, как мне показалось, понял, что происходит в ее душе.

Ее кузина, первая оправившаяся от неожиданности, в это время подошла ко мне и, протягивая мне руку, сказала:

– Не правда ли, вы мистер Раймонд? Как это любезно с вашей стороны, что вы пришли. И, обращаясь к Грайсу, она добавила: – Вы, вероятно, пришли сообщить нам, что нас ждут внизу?

Это был тот же голос, который мы слышали за дверьми, но на этот раз он звучал ласково, почти заискивающе.

Я бросил быстрый взгляд на Грайса, чтобы узнать, какое впечатление произвела на него вся эта сцена; он низко склонился перед Мэри с таким видом, будто извинялся, что пришел беспокоить ее. На кузину ее он совсем не смотрел, хотя глаза ее были устремлены на него с отчаянием и мольбой.

Я настолько знал Грайса, что мне не трудно было понять значение его полного невнимания к той, которая, казалось, умирала от страха и неизвестности. Поддавшись порыву сострадания, я совершенно забыл ответить на вопрос Мэри и собирался подойти прямо к ее кузине.

В эту минуту рука Грайса тяжело опустилась на мое плечо, и он сказал громко:

– Мисс Левенворт говорит с вами.

Это сразу вернуло мне самообладание. Я повернулся спиной к той, которая вместе и очаровала меня и внушала мне ужас, и, подойдя к ее кузине, предложил ей руку, чтобы вести ее вниз.

В эту минуту в гордом бледном лице Мэри Левенворт как будто что-то дрогнуло, и она улыбнулась такой улыбкой, какой я ни до этого, ни впоследствии не видел ни у какой другой женщины: так улыбаться умела только она одна. Она посмотрела на меня с кроткой, трогательной мольбой и прошептала:

– Вы очень добры, я чувствовала потребность поддержки и участия. Нас постигло такое ужасное горе, а моя кузина, – в глазах ее мелькнуло выражение беспокойства, – ведет себя сегодня так странно и непонятно для меня.

«Куда пропала та грозная, возмущенная пророчица, которую я видел в первую минуту нашего появления в комнате, невольно подумал я, – может быть, она хочет отвлечь наше внимание или старается изменить впечатление, произведенное на нас ее ужасными словами, которые, как она могла предполагать, мы слышали».

Но в скором времени Элеонора снова всецело приковала к себе мое внимание; я видел, что она тоже успела уже несколько овладеть собой, но далеко не в той степени, как ее кузина: она шла с трудом и рука ее, опиравшаяся на руку Грайса, сильно дрожала.

«И зачем только мне пришлось быть замешанным в это дело», – подумал я про себя, но по какому-то странному сцеплению мыслей тотчас же в душе поблагодарил судьбу, что именно мне, а не кому-нибудь другому пришлось выслушать те роковые слова.

Так волновался я противоположными чувствами, пока мы медленно спускались по лестнице; наконец мы очутились в зале, где нас ждали уже давно с весьма понятным нетерпением.

Когда я снова сел на свое место, мне показалось, что с тех пор, как я покинул зал, прошло по крайней мере несколько лет. Так много может человеческое сердце пережить и испытать в продолжение немногих минут.