Случалось ли вам когда-нибудь наблюдать, какое впечатление производит внезапный луч солнечного света, когда он, раздвинув тяжелые дождевые облака, обрушивается на землю? Если да, то вы можете представить себе ощущение, которое вызвало в той комнате появление этих двух прекрасных дам. Мэри обладала красотой, которая при любых обстоятельствах и в любом обществе не могла остаться незамеченной. По крайней мере она – если не ее менее броская, хотя ничуть не менее интересная кузина – никогда не входила в собрание людей, не приковав к себе изумленного внимания всех присутствующих. Но, после того как произошла самая страшная из трагедий, что вы могли ожидать на появление таких красавиц от группы людей, подобных тем, которых я уже описал, кроме всепоглощающего удивления и недоверчивого восхищения? Ничего, пожалуй. И все же при первом возгласе изумления и удовлетворения я почувствовал, как моя душа содрогнулась от отвращения. Поспешно усадив свою теперь уже дрожащую спутницу в самом уединенном месте, какое только мог найти, я огляделся в поисках ее кузины. Но Элеонора Ливенворт, какой бы слабой она ни казалась во время вышеописанного разговора, в этот миг не выказала ни колебания, ни смущения. Опершись на руку детектива, который в присутствии присяжных внезапно напустил на себя убедительный вид, отнюдь не обнадеживающий, она остановилась на мгновение, спокойно взирая на открывшуюся перед ней картину. Затем, поклонившись коронеру с такой грацией и снисходительностью, что тот сразу оказался в положении вежливого гостя этого элегантного дома, мисс Элеонора заняла место, которое ее собственные слуги поспешили для нее приготовить. Она это сделала с такой легкостью и достоинством, что вся эта сцена скорее напоминала торжественный прием, нежели неловкую ситуацию, в которой все мы находились. И хотя это игра была показным притворством, она все же оказала нужный эффект. Перешептывания мгновенно прекратились, навязчивые взгляды исчезли, и на лицах всех присутствующих появилось что-то вроде вынужденного уважения. Даже я, впечатленный ее совершенно иным поведением в комнате наверху, испытал чувство облегчения, и был более чем поражен, когда, повернувшись к даме, сидевшей рядом со мной, увидел, что ее глаза устремлены на кузину с глубинным вопросом, который нельзя было назвать ободряющим. Опасаясь, какое впечатление этот взгляд может произвести на окружающих, я поспешно схватил руку Мэри, безвольно свисающую с края стула со сжатой в кулак ладонью. Я уже собирался попросить девушку быть осторожной, когда коронер медленно и внушительно произнес ее имя, оторвав ее от раздумий. Поспешно отведя взгляд от кузины, Мэри Ливенворт подняла лицо к присяжным, и я заметил на нем отблеск, напомнивший мне мою прежнюю фантазию о жрице. Но он быстро исчез, и девушка с выражением величайшей скромности на лице согласилась откликнуться на требование коронера и ответить на первые несколько предварительных запросов.

Но как же мне передать тревогу того мгновения? Как бы кротка ни казалась эта девушка теперь, я знал, что она способна на великий гнев. Собиралась ли мисс Мэри повторить здесь свои подозрения? Ненавидела ли она свою кузину или же не доверяла ей? Осмелится ли девушка заявить в присутствии свидетелей то, что так легко произносила в уединении собственной комнаты и при одном-единственном слушателе? Хотела ли она этого? По лицу Мэри Ливенворт невозможно было угадать ее намерения, и я, охваченный волнением, вновь обратил взгляд на Элеонору. Но та, пронизанная страхом и дурными предчувствиями, которые я легко мог понять, отпрянула при первом же намеке на то, что ее кузина собирается заговорить, и теперь сидела, закрыв лицо руками, побелевшими почти до смертельной белизны.

Показания Мэри Ливенворт были кратки. После нескольких вопросов, касавшихся главным образом ее положения в доме и ее связи с покойным хозяином, девушку попросили рассказать все, что ей известно о самом убийстве и о том, как оно было обнаружено ее кузиной и слугами. Подняв брови, на которых, казалось, до сих пор никогда не было и тени заботы или беспокойства, мисс Мэри ответила голосом низким и женственным, прозвеневшим в комнате, как колокольчик:

– Господа, вы задаете мне вопрос, на который я не могу ответить, насколько мне известно. Я ничего не знаю об этом убийстве и о его открытии, кроме того, что дошло до меня из других уст.

Сердце мое радостно дрогнуло, и я увидел, как руки Элеоноры Ливенворт упали с ее лба, точно камень, а по лицу ее пробежал мерцающий отблеск надежды, и тут же погас, как солнечный блик.

– Ибо, как бы странно это ни показалось вам, – с горячностью продолжала Мэри Ливенворт, и тень пережитого ужаса вновь легла на ее лицо, – я не входила в комнату, где лежал мой дядя. Я даже не подумала об этом. Единственным моим порывом было убежать от того, что было таким ужасным и душераздирающим. Но Элеонора была там, и она может вам все рассказать…

– Мы допросим мисс Элеонору Ливенворт позднее, – перебил ее коронер, однако необычайно мягким для себя тоном. Очевидно, изящество и грация этой прекрасной женщины уже произвели на него впечатление. – Нас интересует то, что видели вы. Вы утверждаете, что не можете рассказать нам ничего о том, что происходило в комнате в момент обнаружения покойного?

– Нет, сэр.

– Только то, что случилось в передней?

– В передней ничего не происходило, – невинно заметила девушка.

– Разве слуги не проходили через переднюю, и разве ваша кузина не вышла туда после того, как очнулась от обморока?

Фиалковые глаза Мэри Ливенворт раскрылись с искренним удивлением.

– Да, сэр, но это не было чем-то примечательным.

– Однако вы помните, как мисс Элеонора вышла в переднюю?

– Да, сэр.

– С бумагой в руке?

– Бумагой? – Мэри вдруг резко обернулась и посмотрела на кузину. – У тебя была какая-то бумага, Элеонора?

Это мгновение было напряженным до предела. Элеонора Ливенворт, заметно вздрогнув при первом упоминании слова «бумага», поднялась со своего места в ответ на этот наивный вопрос и, приоткрыв губы, словно собиралась заговорить, но коронер, с твердым чувством процессуального порядка, решительно поднял руку и сказал:

– Вам не следует обращаться к вашей кузине, мисс. Лучше скажите нам сами, что вам известно.

Элеонора тотчас же опустилась обратно на стул. На обеих ее щеках проступили розовые пятна, а по залу пробежал легкий ропот – знак разочарования тех, кто был куда больше озабочен удовлетворением собственного любопытства, нежели соблюдением формальностей закона. Считая свой долг исполненным и желая быть снисходительным к столь очаровательной свидетельнице, коронер повторил вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-либо подобное в ее руке?

– Я? О нет, нет. Я ничего не видела.

Когда девушку стали расспрашивать о событиях предыдущего вечера, она не смогла добавь каких-либо новых деталей. Мисс Мэри признала, что за ужином дядя был несколько замкнут, но не более, чем в иные разы, когда его тяготили какие-нибудь деловые заботы. На вопрос, видела ли она его еще раз в тот вечер, девушка ответила отрицательно, пояснив, что была задержана в своей комнате, и что образ дяди, сидящего на своем месте во главе стола, – последнее воспоминание, которое у нее о нем осталось. В нем было столько трогательной, беззащитной и вместе с тем ненавязчивой скорби, что по залу медленно прошел взгляд сочувствия.

Я даже заметил, как лицо мистера Грайса смягчилось. Однако, Элеонора Ливенворт оставалась неподвижной.

– Был ли ваш дядя с кем-нибудь в ссоре? – далее был задан вопрос. – Хранил ли он при себе ценные бумаги или тайные суммы денег?

На все эти вопросы девушка отвечала одинаково – отрицательно.

– Встречался ли ваш дядя в последнее время с каким-нибудь незнакомцем или получал ли за последние недели важное письмо, которое могло бы пролить свет на эту тайну?

В голосе Мэри прозвучало едва заметное колебание:

– Нет, не по моему знанию. Мне о таком ничего не известно.

Но тут, бросив быстрый взгляд на Элеонору, она, по-видимому, увидела нечто, что ее успокоило, и поспешно добавила:

– Думаю, я могу сказать даже больше и ответить на ваш вопрос решительным «нет». Мой дядя имел обыкновение мне доверяться, и я непременно знала бы, если бы с ним произошло что-либо для него важное.

Отвечая на вопросы о Ханне, юная хозяйка дома дала ей лучшую характеристику. Она не знала ничего, что могло бы привести к странному исчезновению служанки или связать ее с преступлением, а также не могла сказать, водила ли та знакомства или принимала посетителей, зная лишь, что никто с подобными притязаниями в дом не приходил. Наконец, когда девушку спросили, когда она в последний раз видела пистолет, который мистер Ливенворт всегда держал в ящике своего столика, она ответила – не после того дня, когда он был куплен. Заботы о покоях дяди лежали на Элеоноре, а не на ней. Это было единственное ее замечание, которое даже для ума, отягощенного подозрениями, подобно моему, могло бы намекнуть на скрытое сомнение или тайное подозрение, и оно прошло бы без внимания, если бы сама Элеонора в этот миг не устремила на говорившую тревожный и пристально-вопрошающий взгляд. Однако настало время вновь заявить о себе любознательному присяжному. Подвинувшись к краю кресла, он втянул в себя воздух с каким-то смутным, почти смешным благоговением перед красотой Мэри и спросил, хорошо ли она обдумала то, что только что сказала.

– Надеюсь, сэр. Я всегда обдумываю все, что мне приходится говорить в такое время, – серьезно ответила девушка.

Присяжный отступил, и я уже ожидал окончания допроса, как вдруг его тяжеловесный коллега с массивной цепочкой для часов, поймав взгляд молодой дамы, осведомился:

– Мисс Ливенворт, составлял ли ваш дядя завещание?

Мгновенно каждый человек в зале насторожился, и даже опрашиваемая не смогла удержать румянца уязвленной гордости, вспыхнувшего на ее щеках. Но ответ ее прозвучал твердо и без тени раздражения.

– Да, сэр.

– Более одного?

– Мне известно только об одном.

– Вы знакомы с его содержанием?

– Да. Он не делал тайны из своих намерений ни для кого.

Присяжный поднял монокль и посмотрел на нее. Ее грация, красота и элегантность были ему безразличны.

– В таком случае, быть может, вы сможете сказать, кто более всего выигрывал бы от его смерти?

Грубость этого вопроса была слишком очевидна, чтобы остаться безмолвно принятой. Не было в том зале ни одного человека, включая меня самого, кто не нахмурился бы с внезапным неодобрением. Но Мэри Ливенворт, выпрямившись, спокойно посмотрела собеседнику в лицо и сдержанно произнесла:

– Я знаю, кто понес от нее наибольшую утрату. Дети, которых он прижал к своему сердцу в их беспомощности и горе, юные девушки, которых он окружил ореолом своей любви и защиты тогда, когда это было им всего нужнее, женщины, искавшие у него покровительства, когда детство и юность остались позади, – вот они, сэр, вот те, для кого его смерть стала потерей, по сравнению с которой все прочие беды, какие еще могут выпасть на их долю, навсегда покажутся ничтожными и маловажными.

Это был благородный ответ на самый низкий из намеков, и присяжный отступил, пристыженный. Но тут заговорил другой – тот, кто до сих пор не произнес ни слова, однако чья аура отличалась не только превосходством над прочими, но и почти внушительной суровой серьезностью. Он наклонился вперед и торжественным голосом произнес:

– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не создавать догадок. Скажите же, испытывали ли вы когда-либо – с основанием или без него – сознательное подозрение, указывающее на какое-либо одно лицо как на убийцу вашего дяди?

Это было страшное мгновение. Для меня и еще для одного человека – я в этом уверен – оно было не просто страшным, а мучительным. Не дрогнет ли ее мужество? Сохранится ли ее решимость защитить кузину перед лицом долга и по призыву совести? Я не смел на это надеяться.

Но Мэри Ливенворт, поднявшись со своего места, спокойно посмотрела судье и присяжным в лицо и, не повышая голоса, придав ему невыразимо ясное и острое звучание, ответила:

– Нет, у меня нет ни подозрений, ни оснований подозревать кого бы то ни было. Убийца моего дяди для меня не только совершенно неизвестен, но и совершенно не заподозрен.

Это было похоже на внезапное снятие удушающего гнета. Под общий, шумный выдох Мэри отошла в сторону, и на ее место была вызвана Элеонора Ливенворт.