Она уже стояла перед булочной, когда он окликнул ее:
– Погоди, моя газель!
Она обернулась.
– Да хранит тебя Аллах!..
Гаранс улыбнулась ему. Она прекрасно знала, что его арабский акцент был чистой липой, чтобы пускать пыль в глаза почтенным буржуа, еще не забывшим времена колониального величия. Вместе со своим товаром он клал на весы немножко южного солнца, все ароматы восточного базара и щепотку алжирской угодливости, – так получалось весомее.
И Гаранс в ответ тоже прижала руку к сердцу.
(Позже она частенько будет вспоминать этот уик-энд с Симоном, Венсаном и Лолой и думать о том, как он отразился на ее дальнейшей жизни. О том, как их встреча, их бегство, их признания и неудержимый смех – все эти вроде бы мелкие свидетельства их родства – воскресили ее, подарили новую жизненную силу. Не говоря уж об этом псе, который так чудодейственно повлиял на нее, бледную немочь, страдавшую в темной каморке: вернул ей четкие контуры, краски и контрасты мира, заставил ее наконец определиться. Да, она часто будет мысленно возвращаться ко всему этому, но если уж совсем честно, то главным, что она вынесла для себя на этом крутом вираже своей жизни, что тронуло ее до глубины души и что она будет вспоминать всякий раз, как ей понадобятся силы для дальнейшего пути, стали именно эти слова: «Да хранит тебя Аллах!» – таинственные, как проблеск золота под плащом контрабандиста, произнесенные с тем единственным непритворным акцентом, который отличает всех скитальцев, всех чужаков в этом мире, где люди говорят на языке силы и бессовестного обмана. Этот урок стоил кулечка с миндалем. К орешкам она так и не притронулась.)