Глава 3

К тому времени, когда контрданс заканчивается, левая туфля Элеоноры превращается в изящное орудие пытки.

Последние такты она встречает с прежней улыбкой, хотя та уже требует усилий. Под тонкой кожей туфли пятка горит, каждый шаг отзывается острой болью, а ноги после трёх танцев становятся тяжёлыми. Ей хочется остановиться, приподнять юбку и немедленно снять проклятую туфлю, но вдоль стен сидят два десятка женщин, способных превратить один неловкий жест в тему для утреннего разговора.

Поэтому Элеонора продолжает двигаться.

Когда музыка стихает, она приседает перед Хью, перенеся почти весь вес на правую ногу. Юбка скрывает эту маленькую хитрость, а поднятый подбородок и спокойное лицо должны убедить окружающих, что она совершенно не устала.

Хью склоняется в ответ.

Выпрямившись, он не отходит сразу. Его взгляд задерживается на её лице, затем опускается к напряжённым пальцам, сжимающим складку юбки.

— Только не спрашивайте, всё ли хорошо, — предупреждает Элеонора.

Она старается говорить легко, но последняя нота ещё звучит в зале, и Хью слышит короткий выдох, которым заканчивается фраза.

Он уже открывает рот, однако послушно закрывает его.

— В таком случае не стану.

Элеонора благодарно улыбается и делает шаг.

Натёртая пятка касается задника туфли. Боль пронзает ногу так неожиданно, что она вздрагивает и хватается за предплечье Хью. Пальцы сжимаются значительно сильнее, чем позволяют обычные приличия.

Хью не смотрит на её руку и не произносит ничего, что могло бы привлечь внимание. Только становится ближе, принимая часть её веса.

Когда мимо проходит пожилая дама, Хью делает вид, будто сам желает остановиться и рассмотреть музыкантов. Он заслоняет Элеонору плечом, давая ей несколько мгновений, чтобы справиться с болью и вернуть лицу спокойное выражение.

— Благодарю, — тихо произносит она.

— За что?

Хью поворачивается к ней с преувеличенным недоумением.

— Вы прекрасно знаете.

— Боюсь, нет.

Элеонора смотрит на него сбоку.

На лице Хью сохраняется невинное выражение, однако ладонь, под которую она просовывает пальцы, остаётся твёрдой и надёжной. Он не тянет её, не подгоняет и не пытается заставить признаться, насколько сильно болит нога.

— Удивительно...

— Мои лучшие достоинства всегда проявляются случайно.

— Следует сообщить об этом моей матери.

При упоминании леди Вейл Хью бросает быстрый взгляд к стене.

Марианна разговаривает с пожилой баронессой, но глаза её неотрывно следят за дочерью. Заметив, что Элеонора опирается на Хью, она на мгновение хмурится. Затем выражение меняется: тревога уступает осторожному одобрению.

Элеонора слишком хорошо представляет, какие выводы мать сделает из одного прикосновения.

— Боюсь, она уже собирает сведения, — говорит Хью.

— О ваших достоинствах?

— О моих намерениях.

— У вас есть намерения?

Он поворачивает к ней голову.

Веселье в карих глазах становится тише, но ответить Хью не успевает. Элеонора снова неудачно наступает на левую ногу и прикусывает губу.

Хью больше не шутит.

Он ведёт её к креслам возле колонны — достаточно далеко от танцующих и достаточно близко к открытому окну. Перед тем как позволить Элеоноре сесть, проверяет, не тянет ли холодом, отодвигает кресло от сквозняка и ставит перед ним низкую скамеечку.

Делает всё без суеты, будто просто поправляет неудачно расставленную мебель.

Элеонора опускается в кресло с облегчением, которое не удаётся скрыть полностью. Плечи на мгновение обмякают, ресницы опускаются, губы размыкаются в долгом выдохе.

Она тут же вспоминает о Хью и выпрямляется.

— Не смотрите так.

— Как?

— Будто я сейчас рассыплюсь.

— Я размышлял, кого вызвать первым: врача или сапожника.

— Сапожника. Врачи всегда требуют, чтобы им показывали язык.

Хью улыбается, но взгляд остаётся внимательным.

Элеонора расправляет юбку и осторожно вытягивает ногу. Под складками муслина приподнимает пятку, высвобождая её из туфли. Даже слабое движение ткани по повреждённой коже заставляет её поморщиться.

Хью замечает.

Он садится рядом и поворачивает кресло так, чтобы закрыть её от большей части зала. Теперь Элеонора может незаметно освободить пятку полностью.

Она делает это и тихо выдыхает.

Хью смотрит в сторону музыкантов, предоставляя ей видимость уединения.

— Вы натёрли ногу, — заключает он.

— Вы обещали не спрашивать.

В центре галереи пары расходятся после танца.

Луиза остаётся рядом с капитаном Морли. Она слушает его, опустив ресницы, но каждые несколько мгновений поднимает глаза и улыбается так, словно слова капитана оказываются значительно остроумнее, чем можно предположить по его лицу.

Маргарет обмахивается веером, пока мистер Блейк снова приносит ей пространные извинения за ошибку, которой никто, кроме него самого, не замечает. Она пытается убедить его, что её честь не пострадала от лишнего поворота, но с каждым новым извинением становится всё менее терпеливой.

Винсент провожает Лавинию к её месту.

Он идёт рядом, не касаясь её руки, однако остальные гости уступают им дорогу как паре. Возле рояля Винсент наклоняется и что-то говорит. Лавиния поднимает лицо. На её губах появляется спокойная улыбка, а пальцы легко касаются жемчуга на шее.

Того самого жемчуга.

Элеонора следит за движением её руки. В памяти немедленно возникают поднятые тёмные волосы, обнажённая шея и мужские пальцы возле застёжки.

Она стискивает губы.

— Он всегда такой? — спрашивает Элеонора.

Хью прослеживает направление её взгляда.

— Какой именно?

— Уверенный, что правила существуют только для остальных.

— Вы всё ещё думаете об оранжерее?

Элеонора резко поворачивается к нему.

— Откуда вы знаете?

Хью откидывается на спинку кресла. На его лице появляется выражение человека, которому приходится объяснять очевидное.

— Я не знаю. Но после возвращения из оранжереи Луиза выглядела так, будто стала свидетельницей падения Рима. Маргарет не могла смотреть на лорда Ривенхолла, не прикасаясь к собственной шее, а вы с тех пор наблюдаете за его руками.

Элеонора немедленно опускает глаза к коленям.

— Я не наблюдаю за его руками.

Хью прикусывает губу, пряча улыбку.

Эта манера неожиданно напоминает ей Винсента. Раздражение возвращается с новой силой.

— Он прикоснулся к шее леди Лавинии, — шепчет Элеонора. Она подаётся к Хью, чтобы никто не услышал. — Голой рукой.

— Полагаю, вторая всё же оставалась при нём.

Элеонора медленно поворачивает к нему голову.

Хью сохраняет серьёзное выражение ровно два мгновения.

— И вы туда же.

— Простите.

Он поднимает ладони в знак капитуляции, однако глаза смеются.

— Три сестры дурно влияют на способность мужчины сохранять серьёзность перед лицом подобных бедствий.

— Это не бедствие. Это катастрофа!

Веселье уходит из лица Хью.

Он снова смотрит на Винсента.

Тот уже отходит от Лавинии и направляется к бабушке. Лавиния провожает его взглядом, затем поворачивается к Сесили. Улыбка по-прежнему остаётся на губах, но становится более рассеянной.

— Винсент бывает высокомерен, — произносит Хью после короткой паузы. Большой палец задумчиво проводит по краю перчатки. — Иногда невыносим. Особенно когда уверен в собственной правоте.

— Значит, постоянно.

Хью бросает на неё быстрый взгляд.

— Но я никогда не замечал за ним привычки компрометировать женщин ради развлечения.

— Вы защищаете его.

— Я говорю то, что знаю.

Хью не спорит и не пытается убедить её, будто дружба делает Винсента безупречным. Он поворачивается к Элеоноре и встречает её взгляд открыто.

— Если леди Лавиния позволила ему помочь с ожерельем, возможно, между ними существует понимание, о котором нам ещё не объявили.

— Именно это сказала Луиза.

— Тогда впервые за вечер я проявляю её рассудительность.

Элеонора снова смотрит на Лавинию.

Та стоит рядом с сестрой Винсента. Улыбается, слушает, иногда отвечает. Ни один жест не выдаёт волнения. И всё же Элеоноре становится её жаль.

Она представляет, каково это — весь сезон появляться рядом с одним мужчиной, позволять обществу считать решение почти принятым и каждый вечер ждать, когда он наконец подтвердит ожидания. Лавиния богата и прекрасна, но даже её имя зависит от того, насколько серьёзны намерения Винсента.

Если между ними действительно существует понимание, почему он не делает предложения? Зачем позволяет Лавинии ждать, пока весь Лондон наблюдает за ними и заключает пари?

Он пользуется её расположением так же спокойно, как собственным положением.

— Ей следует быть осторожнее, — говорит Элеонора.

— Леди Лавинии?

— Да.

— Почему не ему?

Она хмурится.

— Ему осторожность уже не поможет.

У Хью вырывается тихий смех.

Элеонора уже собирается ответить, но по паркету ударяет трость.

Один раз.

Второй.

Разговоры стихают не сразу. После ужина гости становятся смелее: молодые мужчины продолжают шептаться, кто-то из девушек смеётся, а за карточным столом пожилая леди требует закончить раздачу.

Гонория ударяет в третий раз.

Серебряная борзая на рукояти трости звякает о паркет.

Теперь замолкают все.

Герцогиня стоит возле музыкантов. Рядом с ней находятся незнакомые Элеоноре мужчина и женщина. Оба одеты скромнее гостей. Мужчина невысок, строен и держится с профессиональной прямотой; его тёмные волосы зачёсаны назад, а туфли выглядят значительно мягче тех, что носят приглашённые кавалеры.

Женщина рядом с ним облачена в простое платье из бледно-голубого шёлка. Руки спокойно сложены перед собой, а на лице сохраняется доброжелательная улыбка человека, привыкшего выступать перед десятками любопытных глаз.

Музыканты перелистывают ноты. Флейтист что-то шепчет скрипачу, и тот отвечает недоверчивым взглядом.

Хью слегка подаётся вперёд.

— Что она задумала?

Элеонора смотрит на герцогиню.

Гонория стоит особенно прямо. Тонкие губы плотно сжаты, а в тёмных глазах мерцает то выражение, которое появляется всякий раз, когда она собирается сделать нечто, несомненно правильное по её собственному мнению и совершенно невыносимое для окружающих.

— Судя по её лицу, что-то, чего мы не переживём, — отвечает Элеонора.

Герцогиня обводит зал взглядом.

— Мне известно, что многие из вас считают Олдервик местом, куда можно приехать, съесть мой ужин и восемь вечеров танцевать одни и те же контрдансы.

Беатрис поднимает руку из-за карточного стола.

— Именно поэтому я приняла приглашение.

Несколько гостей смеются.

Гонория не удостаивает её взглядом, однако рукоять трости чуть поворачивается в ладони.

— Сегодня я намерена разочаровать Беатрис и познакомить молодых людей с танцем, который уже успел возмутить Лондон.

По залу проходит шёпот.

Девушки поворачиваются друг к другу. Несколько молодых людей переглядываются с оживлением. Пожилые дамы, напротив, настораживаются. Одна из них перестаёт жевать засахаренный фрукт и медленно кладёт его на блюдце.

Леди Вейл закрывает веер.

Гонория чуть отступает, указывая тростью на стоящую рядом пару.

— Месье и мадам Дюваль любезно согласились показать нам вальс.

Слово падает в тишину почти непристойно громко.

Кто-то из молодых людей тихо присвистывает и немедленно превращает звук в кашель.

Пожилая леди у стены выпрямляется.

— Здесь?

Её соседка прижимает веер к груди.

— При незамужних девушках?

Луиза поворачивается к капитану Морли с таким лицом, словно от него требуется немедленно объяснить устройство танца и собственное отношение к нему. Капитан поправляет воротник мундира. Румянец проступает даже на его загорелых щеках.

Маргарет раскрывает веер и скрывает за ним нижнюю половину лица. Над расписным краем остаются видны только широко раскрытые серые глаза.

Мистер Блейк бледнеет заранее.

Леди Вейл находит дочь взглядом.

Элеонора видит в материнских глазах приказ даже не думать об этом.

Беатрис замечает тот же взгляд и улыбается.

— Я понимаю, — продолжает Гонория, — что мало кто в этом зале видел вальс, а ещё меньшее число людей решатся признаться, что желает его попробовать. Поэтому сначала вы посмотрите.

— И на этом остановимся, — шепчет леди Вейл, приблизившись к креслу дочери.

Она говорит тихо, но так решительно, словно способна одним материнским запретом изгнать вальс из Англии.

— Разумеется, мама.

Тревога на лице леди Вейл немного смягчается. Она смотрит на скрытую юбкой туфлю.

— Ты поранилась?

— Только натёрла пятку.

Марианна уже наклоняется, но Элеонора ловит её за руку.

— Мама, не сейчас.

Леди Вейл оглядывается на гостей, выпрямляется и поджимает губы.

— После танцев немедленно поднимешься наверх.

— С радостью.

Герцогиня снова ударяет тростью, призывая гостей освободить центр галереи.

Месье Дюваль кланяется жене.

Мадам Дюваль приседает перед ним, затем выпрямляется и подходит ближе.

Слишком близко.

По залу проходит новый шёпот.

Мужчина поднимает её правую руку своей левой. Другую ладонь кладёт ей на талию.

Не касается кончиками пальцев, как в фигурах контрданса. Не поддерживает на мгновение, чтобы тут же отпустить.

Кладёт всю руку.

Мадам Дюваль помещает свободную ладонь на его плечо. Их тела не соприкасаются, но между ними остаётся так мало пространства, что это кажется вопросом одного неверного шага.

— Он держит её, — потрясённо выдыхает Луиза.

— Они женаты, — напоминает Маргарет.

— Но мы же смотрим.

Мистер Блейк переводит глаза на потолок.

Капитан Морли, напротив, смотрит чрезвычайно внимательно, пока Луиза не замечает этого и не поворачивает к нему голову. Тогда он тоже начинает изучать потолочную лепнину.

Месье Дюваль делает первый шаг.

Жена отступает.

Он ведёт её ещё на шаг, затем поворачивает, и голубая юбка начинает плавно раскрываться вокруг ног.

Три шага.

Поворот.

Ещё три.

Сначала движение кажется осторожным. Месье Дюваль ведёт жену медленно, словно даёт зрителям возможность рассмотреть каждый шаг. Потом музыканты подхватывают мелодию, и пара начинает кружить по освободившемуся пространству.

Они не расходятся ни на мгновение.

Рука мужчины остаётся на талии женщины. Их лица обращены друг к другу. Каждый новый поворот сближает их, заставляет двигаться как единое целое, угадывать шаг прежде, чем он совершается.

Мадам Дюваль доверяет направлению его руки без единого колебания. Когда он меняет траекторию, её тело следует прежде, чем зрители успевают заметить движение.

Молодые женщины смотрят не мигая.

Несколько девушек невольно повторяют шаг носком туфли. Мужчины улыбаются с внезапным воодушевлением и начинают расправлять плечи, мысленно представляя себя в центре галереи.

Матери мрачнеют.

Леди Вейл раскрывает веер и обмахивается так быстро, будто ей не хватает воздуха.

— Это невозможно, — шепчет она. — Ни одна порядочная девушка не станет так танцевать.

Беатрис подходит с другой стороны.

— Именно поэтому все порядочные девушки сейчас мысленно выбирают партнёров.

— Беатрис!

— Я говорю только то, что вижу.

Элеонора должна испытывать тот же ужас.

Вместо этого она следит за парой с невольным восхищением.

Вальс совсем не похож на знакомые танцы. В нём нет расставаний, ожидания и коротких встреч внутри фигуры. Партнёр не исчезает, чтобы через несколько тактов вернуться. Мужчина и женщина остаются вместе от первой ноты до последней.

В этом есть что-то пугающее.

Невозможность спрятаться в общей фигуре. Необходимость довериться чужой руке. Близость, которую нельзя объяснить случайным движением танца.

И что-то прекрасное.

Мадам Дюваль запрокидывает голову. На лице появляется улыбка, уже не предназначенная зрителям. Её муж отвечает едва заметным движением губ и ведёт в новый поворот.

Голубой шёлк взлетает вокруг них.

Элеонора забывает о больной ноге.

Потом взгляд невольно скользит к Винсенту.

Он стоит возле рояля, скрестив руки на груди. В отличие от остальных мужчин, не следит за ногами танцора. Его глаза спокойно переходят от положения рук к поворотам корпуса.

Он знает этот танец?

Элеонора вспоминает ладонь Винсента, лежащую у шеи Лавинии, и представляет её на женской талии.

Щёки немедленно вспыхивают.

Она отворачивается и обнаруживает, что Хью смотрит на неё.

— Что? — спрашивает Элеонора.

— Ничего.

Ей не удаётся спросить, какую именно правду он скрывает: музыка заканчивается.

Месье Дюваль удерживает жену за талию ещё мгновение, пока она восстанавливает равновесие. Затем отступает и кланяется.

Несколько человек начинают хлопать. Остальные подхватывают не сразу, словно не уверены, следует ли одобрять увиденное.

Гонория ждёт, пока шум стихнет.

На её лице появляется выражение человека, чрезвычайно довольного произведённым потрясением.

— Как видите, никто не погиб.

— Пока, — замечает Беатрис.

Герцогиня поворачивает к ней голову.

— Я дам тебе знать, если это изменится.

Она снова обращается к гостям:

— Вальс уже танцуют в самых избранных лондонских гостиных. Даже если мы будем достаточно долго изображать возмущение, мода всё равно войдёт без нашего разрешения.

— Разумнее запереть двери, — говорит пожилая дама.