Глава 1

К тому времени, когда Винсент Александр Харкорт, маркиз Ривенхолл, появляется в бальном зале Олдервик-парка, Элеонора уже успевает поставить последние пять шиллингов своих карманных денег на его помолвку с другой женщиной.

— До субботы, — уточняет Луиза Керси, пряча карандаш в складках перчатки.

Луиза невелика ростом, хрупка и так светловолоса, что при свечах её мелкие кудри кажутся почти белыми. Голубые глаза у неё слишком ясные для заговорщицы, а лицо слишком подвижное: всякая тайна сначала отражается на нём и лишь потом приходит ей в голову, что тайну следовало бы скрыть.

— До заключительного бала, — возражает Маргарет Коул. — Герцогиня не станет тратить такую новость на обычный вечер.

Обычным этот вечер может назвать только девушка, привыкшая к загородным домам, где для тридцати гостей освобождают длинную галерею, выписывают музыкантов из Лондона и зажигают в хрустальных люстрах столько восковых свечей, сколько семья Элеоноры расходует за полгода. Но Маргарет проводит в подобных домах уже третий сезон и давно научилась скучать среди великолепия.

Маргарет на два года старше Элеоноры, стройна, темноволоса и не принадлежит к тем красавицам, вслед которым оборачивается весь зал. Зато её серые глаза замечают всё, а прямые тёмные брови придают даже шутке убедительность приговора.

Элеонора заглядывает через её плечо в маленькую книжицу Луизы. На странице под именем лорда Ривенхолла выстроились суммы, даты и предполагаемые обстоятельства предложения. Кто-то ставит на прогулку у озера. Кто-то — на музыкальный вечер. Сама Луиза уверена, что маркиз преклонит колено в оранжерее, потому что там распускаются редкие белые камелии и потому что Луиза не представляет себе предложения без цветов.

Элеонора ставит на бал.

Не потому, что отличается романтическим воображением. Напротив, она полагает, что мужчина, подобный лорду Ривенхоллу, сделает предложение там, где его увидит наибольшее число людей.

— Пять шиллингов, — повторяет Луиза и неодобрительно приподнимает брови.

— Ты уверена?

— Если проиграю, до конца месяца не куплю ни одной ленты. —

Ты и в прошлом месяце их не покупала.

— Значит, я заранее подготовилась к поражению.

Луиза смеётся и записывает ставку.

Леди Лавиния Бомонт стоит в нескольких шагах от них и, разумеется, ничего не слышит. Она никогда не подслушивает, не оглядывается на смех и не спрашивает, о чём говорят другие девушки. Мир сам приносит ей всё достойное её внимания.

Высокая, тонкая, с почти чёрными волосами и светлой кожей, она напоминает не цветок, а покрытую инеем ветвь: прекрасную, холодную и слишком совершенную, чтобы к ней прикасаться.

Серебристый шёлк её платья отливает голубым при каждом движении. На шее лежит один ряд жемчуга, и Элеонора подозревает, что каждая жемчужина стоит дороже всех драгоценностей мамы.

Завидовать подобной женщине следует осторожно, чтобы зависть не превратилась в занятие на весь вечер.

Элеонора позволяет себе ровно один вздох, после чего расправляет складки собственного платья. Бледно-зелёный муслин служит ей второй сезон. Служанка Марта меняет отделку на рукавах, убирает с лифа прошлогодние розы и пришивает узкую белую ленту, благодаря чему платье производит впечатление нового — по крайней мере, на людей, не рассматривающих швы.

Леди Вейл стоит у стены рядом с тётей Беатрис и изучает дочь с такой сосредоточенностью, что Элеонора невольно опускает глаза к подолу.

Марианна Вейл когда-то считалась первой красавицей в своём небольшом графстве, и следы прежней красоты до сих пор заметны в тонких чертах лица, изящной линии шеи и больших ореховых глазах, которые Элеонора унаследовала почти без изменений. Только у дочери эти глаза смеются чаще, а у матери за последние годы приобретают настороженное выражение человека, привыкшего заранее искать повод для тревоги. Каштановые волосы леди Вейл уже тронуты серебром у висков и гладко убраны под кружевной чепец. Тёмно-лиловое платье подчёркивает её худобу и всё ещё напоминает о вдовьем трауре, хотя положенный срок давно истёк.

Рядом с нею Беатрис кажется почти вызывающе живой. Она старше сестры на четыре года, выше её, полнее и держится с той непринуждённой уверенностью, которую даёт женщине собственный доход и отсутствие необходимости кому-либо нравиться. В её тёмных волосах серебра уже больше, но она не прячет его и даже украшает причёску гребнем с гранатами. Такие же гранаты поблёскивают на груди густо-синего платья. У Беатрис выразительный рот, решительный подбородок и правая бровь, способная подняться так красноречиво, что слова часто становятся излишни.

Сейчас эта бровь поднимается, пока Беатрис наблюдает за встревоженной сестрой.

Элеонора знает этот материнский взгляд. Он уже успевает проверить её причёску, осанку, улыбку, глубину выреза и расположение белой ленты на лифе. Поэтому она опускает глаза. Пятно от дождевой воды почти высохло. Лента держится. Швы, к счастью, не разошлись.

Заметив её движение, леди Вейл немедленно отталкивается от стены и подходит. Она не идёт быстро — Марианна никогда не позволяет себе суетиться на людях, — однако сложенный веер в её руке постукивает по юбке чаще, чем обычно.

— Не трогай платье.

Элеонора убирает руку от подола и невинно расправляет пальцы.

— Я только проверяю, всё ли на месте.

Мать пробегает глазами по её лифу. Взгляд задерживается на новой ленте, под которой опытная женщина всё равно может заметить следы прошлогодней отделки.

— Люди замечают такие вещи.

— Какие именно?

— Что ты волнуешься. — Леди Вейл понижает голос и на мгновение касается локтя дочери, заставляя её выпрямиться. — Не сутулься. Первый вечер определяет всю неделю.

Эта неделя стала предметом обсуждения ещё за месяц до начала. Официально вдовствующая герцогиня Эшкомб собирает родных и ближайших знакомых в честь своего семьдесят второго дня рождения. Сам день рождения приходится лишь на среду, но Гонория Харкорт не видит причин ограничивать празднование одним вечером, если можно занять им восемь дней и заставить тридцать человек жить по составленному ею распорядку.

Гостей ожидают два бала, музыкальный вечер, прогулка к озеру, пикник, стрельба из лука, карточные партии и обеды, за которыми герцогиня намерена менять соседей по столу по собственному усмотрению. Мужчина, способный скрыться после одного танца в Лондоне, здесь вынужден на следующее утро встретиться с той же девушкой за завтраком, днём подать ей руку у лодки, а вечером снова увидеть напротив себя.

Именно поэтому матери незамужних дочерей принимают приглашение с такой поспешностью.

Впрочем, сама герцогиня относится к собственному дню рождения без малейшего благоговения. Настоящая причина этой недели — возвращение в общество её старшего внука. Винсент почти весь сезон отсутствует в Лондоне, и Гонория решает исправить это одним решительным ударом. Она приглашает в Олдервик подходящих мужчин, незамужних девушек, их матерей и ровно столько замужних дам, сколько требуется для соблюдения приличий. Леди Лавиния Бомонт получает приглашение первой.

Леди Вейл прекрасно всё это понимает. Поэтому её пальцы сжимают веер чуть крепче.

— Тогда лучше позволить всем сразу узнать правду, — говорит Элеонора. — Я собираюсь волноваться всю неделю.

Мать поджимает губы. На её лице появляется то терпеливое выражение, с каким она обычно выслушивает счета.

— Элеонора.

— Мама.

Они смотрят друг на друга одинаковыми ореховыми глазами. У Элеоноры в них мерцает улыбка. У матери — предупреждение.

— Марианна, если продолжишь так рассматривать дочь, люди решат, что продаётся именно платье, — замечает тётя Беатрис.

Она подходит неторопливо и становится рядом с Элеонорой, словно принимает её сторону в предстоящем сражении. Кончик сложенного веера касается её подбородка.

Леди Вейл поворачивает к сестре тяжёлый взгляд.

— Я всего лишь хочу, чтобы она произвела хорошее впечатление.

— Продолжай в том же духе, и она произведёт впечатление девушки, которую ведут на казнь.

— Благодарю, тётя, — тихо говорит Элеонора.

Беатрис едва заметно подмигивает ей.

— Не за что, дорогая. На казнь тебе ещё рано. Ты даже не успела потанцевать.

— Беатрис, — цедит леди Вейл.

Она уже открывает веер — верный признак того, что собирается произнести нечто резкое, но ответить не успевает. Беатрис переводит взгляд ей за плечо, и насмешка на её лице сменяется почтительной, хотя и не чрезмерно почтительной улыбкой.

К ним приближается хозяйка дома.

Вдовствующая герцогиня Эшкомб опирается на трость, в которой совершенно не нуждается. Чёрное полированное дерево заканчивается серебряной рукоятью в форме головы борзой. Гонория берёт трость лишь тогда, когда желает, чтобы перед ней расступались быстрее, и сейчас её появление действует безупречно: два молодых человека прерывают разговор, пожилая леди отступает к стене, а лакей с подносом меняет направление прежде, чем герцогиня успевает поднять глаза.

В свои семьдесят два года Гонория Харкорт остаётся прямой, зоркой и опасно внимательной. Она невысока, тонка и кажется почти хрупкой, пока не посмотрит на человека. Седые волосы уложены высоко и увенчаны старинной бриллиантовой диадемой, которую другая женщина побоялась бы надеть на семейный вечер. На её узком лице резко выделяются орлиный нос, тонкие губы и тёмные глаза, почти не потускневшие с возрастом. Светло-серое атласное платье лишено лишних украшений; герцогине не требуется блеск, чтобы напоминать окружающим о своём положении.

Она останавливается перед женщинами и дважды постукивает тростью по паркету.

— Беатрис, — произносит герцогиня.

— Гонория.

В голосе Беатрис звучит почтение, но реверанс её короче, чем допускает леди Вейл. Они знакомы почти тридцать лет, пережили двух королей, нескольких общих родственников и один скандал, о котором ни одна не соглашается рассказать Элеоноре.

Герцогиня задерживает взгляд на гранатах Беатрис.

— Ты по-прежнему носишь это чудовищное ожерелье.

Беатрис касается камней кончиками пальцев.

— Только в домах, где уверена, что его оценят.

Тонкие губы Гонории едва заметно дрожат.

Затем она поворачивается к леди Вейл. Марианна приседает в глубоком реверансе и улыбается чуть напряжённее, чем следует. Герцогиня замечает и напряжение, и поношенный край её перчатки, и отсутствие сапфировой броши, которую леди Вейл носила в прошлом сезоне. Однако не смотрит на неё с жалостью. Гонория считает жалость чувством бесполезным и потому особенно оскорбительным.

Наконец её взгляд переходит к Элеоноре.

Осмотр начинается с причёски, задерживается на лице, скользит к платью и возвращается к глазам. Элеонора чувствует себя лошадью, которую собираются приобрести, и лишь присутствие тёти мешает ей проверить зубы языком.

— Ваша дочь хороша собой, Марианна, — заключает герцогиня.

Леди Вейл расправляет плечи. Облегчение мелькает на её лице так быстро, что посторонний мог бы его не заметить.

— Благодарю, ваша светлость.

Гонория медленно поворачивает к ней голову.

— Я сказала это не вам.

Улыбка леди Вейл застывает. Беатрис опускает глаза, пряча веселье.

Элеонора приседает в реверансе. Поднимаясь, она встречает взгляд герцогини и не отводит его.

— Тогда благодарю я, ваша светлость.

Несколько мгновений Гонория рассматривает её неподвижно. Затем в уголках её губ происходит едва заметное движение — не улыбка, но обещание того, что улыбка в принципе возможна.

— И, кажется, умеет отвечать за себя.

— Не всегда вовремя, — торопливо произносит леди Вейл. Её пальцы снова сжимаются на веере. Она желает поддержать похвалу и одновременно предупредить герцогиню, что не поощряет дерзость дочери.

— Вовремя умеют отвечать дворецкие, — сухо возражает Гонория. — От молодых женщин я ожидаю большего.

Элеонора опускает ресницы, скрывая улыбку. Беатрис не скрывает своей вовсе. Леди Вейл, напротив, выглядит так, словно ещё не решила, оказана её дочери честь или вынесено предупреждение.

Гонория принимает это решение за неё.

— Надеюсь, мисс Вейл, вы не намерены всю неделю стоять у стены и проверять собственное платье.

Элеонора невольно прижимает руку к юбке, затем замечает взгляд герцогини и убирает её.

— Нет, ваша светлость.

— Хорошо. Для украшения стен я уже приобрела картины.

Герцогиня коротко кивает и движется дальше. Серебряная борзая на её трости поблёскивает в свете люстр, а гости расступаются перед ней ещё до первого удара о паркет.

Беатрис берёт сестру под руку и уводит её обратно к стене.

Элеонора нравится герцогине в эту минуту. Ни одна из них пока не понимает, сколько неприятностей принесёт это расположение.

Элеонора снова чувствует на себе взгляд матери и знает: теперь леди Вейл следит за мужчинами в зале. Не из праздного любопытства и даже не из материнского тщеславия. Леди Вейл считает возможности — одну за другой, словно монеты в кошельке, на дне которого уже показывается подкладка.

Элеоноре необходимо выйти замуж в этом сезоне. Не когда-нибудь, не после ещё одной зимы и не тогда, когда встретится человек, способный пробудить в ней возвышенное чувство. Желательно до конца лета.

В крайнем случае — получить предложение, достаточно твёрдое, чтобы осенью можно было объявить о помолвке.

Третьего сезона у них не будет.

Этот, второй, становится возможен лишь благодаря тёте Беатрис, взявшей на себя плату за лондонский дом, карету и содержание лишней служанки. А Леди Вейл продала сапфировую брошь, принадлежавшую ещё её матери, и уверяла дочь, что всё равно давно её не носит. Элеонора сделала вид, что верит. В их семье теперь принято щадить друг друга при помощи лжи, слишком очевидной, чтобы считаться обманом.

Прошлый сезон нельзя назвать несчастливым. Несчастливая девушка хотя бы знает, на что жаловаться. Элеонора почти не сидела у стены, получала цветы, танцевала до боли в ступнях и три месяца слушала, что её голос очарователен, улыбка необыкновенно мила, а будущий муж непременно станет предметом всеобщей зависти.

Только становиться этим будущим мужем никто не пожелал. Молодые люди охотно искали её общества, пока разговор не переходил к приданому. Потом один вспоминал о долге перед семьёй, другой обнаруживал внезапную склонность к путешествиям, а третий через две недели объявлял о помолвке с девушкой, обладавшей пятьюдесятью тысячами фунтов и весьма обыкновенной улыбкой.

К концу сезона Элеонора усвоила простую истину: нравиться мужчине и представлять для него подходящую партию — не одно и то же.

Теперь ей двадцать три. Возраст ещё не вызывает жалости, но новизна уже исчезает. В следующем году в Лондоне появятся новые восемнадцатилетние девушки — свежие, неизвестные и, что особенно важно, богатые. Элеонора же станет той самой мисс Вейл, которую все знают, с которой многие танцевали и на которой почему-то никто не женился.

Поэтому она волнуется. Не из-за пятна на подоле и не потому, что мечтает получить первого попавшегося мужа. Её пугает необходимость выбрать прежде, чем право выбора исчезнет. Она не хочет всю жизнь зависеть от тётиной доброты, считать свечи, перешивать старые платья и видеть, как мать продаёт последнее украшение с той же улыбкой, с какой прежде надевала его на бал.

Неделя в Олдервик-парке может дать ей больше, чем три месяца лондонских вечеров. Здесь никто не исчезнет после одного танца. Гости завтракают за одним столом, гуляют по одним дорожкам, проводят вместе дождливые часы и каждый вечер встречаются снова.

За семь дней мужчина успевает не только заметить девушку, но и привыкнуть искать её взглядом. Именно на это надеется леди Вейл.

Подходящих, по её подсчётам, здесь не меньше дюжины.

Старшие сыновья, младшие сыновья с хорошим содержанием, один вдовец без заметных недостатков, два баронета и мистер Хью Фэрчайлд, который обладает собственным доходом, приятной улыбкой и редким даром не говорить о лошадях дольше пяти минут.

Элеонора оценивает список строже.

Один из старших сыновей смотрит на женские лица лишь затем, чтобы проверить, восхищаются ли они им. Вдовец привозит с собой рассказы о шестерых детях и, вероятно, ищет не супругу, а бесплатную гувернантку. Один баронет за ужином выпивает больше вина, чем воды. Второй ещё не произносит при Элеоноре ни слова, зато успевает дважды заглянуть в вырез её платья. Остаётся мистер Фэрчайлд.

Мать продолжает считать. А Элеонора продолжает улыбаться, потому что именно ради этой возможности они обе приезжают в Олдервик.

И всё же внимание зала принадлежит мужчине, которого ещё нет.

До той минуты, когда двери открываются.

Винсент входит без спешки. Ему не требуется останавливаться на пороге, чтобы дождаться тишины; тишина сама пробегает по комнате, затрагивая разговоры один за другим.

Первой оборачивается Луиза. Следом Маргарет. Потом музыкант, настраивающий скрипку, берёт неверную ноту.

Элеонора смотрит последней — отчасти из упрямства, отчасти потому, что хочет проверить, действительно ли один человек способен изменить выражение тридцати лиц.

Оказывается, способен.