Она уже видела Винсента Харкорта. Не сегодня и не в этом сезоне, но достаточно часто в прошлом году, чтобы узнать его сразу.

Впервые — в залах Олмака, где он появляется после начала танцев и одним своим опозданием производит больше шума, чем десяток пунктуальных мужчин своим присутствием. Во второй раз — на балу у леди Хаттон. Тогда он танцует только дважды, оба раза с леди Лавинией, а остаток вечера проводит у колонны, окружённый людьми, которые смеются раньше, чем он заканчивает говорить. В третий — на благотворительном концерте, откуда уезжает прежде, чем хозяйка успевает представить ему половину приглашённых девушек.

Элеонора ни разу с ним не разговаривала. Для разговора требуется официальное представление, а никто из общих знакомых не считает необходимым подвести наследника герцога к бедной дочери баронета.

Они появлялись в одних залах, слушали одну музыку и иногда стояли не дальше десяти шагов друг от друга, однако эти десять шагов заполнены титулами, состояниями и людьми, более важными, чем мисс Вейл. Элеонора знает его имя, положение и репутацию. Винсент не знает о ней ничего. И не помнит её.

А в нынешнем сезоне они не встречались вовсе. В начале весны герцога Эшкомба настигает тяжёлый приступ подагры, и Винсент почти три месяца проводит в семейном поместье, разбираясь с управляющими, арендаторами и ущербом от бесконечных дождей.

Его отсутствие не мешает лондонским матерям обсуждать его намерения, а молодым женщинам — покупать новые платья в расчёте на его возвращение.

Элеонора тоже слышит разговоры.

Лорд Ривенхолл возвращается в Лондон. Лорд Ривенхолл непременно посетит Олдервик. Лорд Ривенхолл наконец сделает предложение леди Лавинии.

Теперь он стоит перед ней, впервые за год, и Элеонора с некоторым удовлетворением обнаруживает, что не ошиблась в своих воспоминаниях. Он выше большинства мужчин в зале. Чёрный вечерний фрак подчёркивает ширину плеч, белоснежный шейный платок повязан безукоризненно, но без той вычурности, которая выдаёт многочасовой труд камердинера. Тёмные волосы уложены просто. Резкие черты лица кажутся почти неподвижными, а взгляд скользит по гостям со спокойной уверенностью человека, заранее знающего, что его рады видеть.

Ничуть не изменился, решает Элеонора. Всё тот же великолепный индюк, которому достаточно распустить хвост.

Винсент приветствует бабушку. Его лицо смягчается лишь на мгновение, когда к нему подходит юная леди Сесили. Он склоняется к сестре, выслушивает её торопливый шёпот и отвечает так тихо, что она улыбается.

Значит, умеет, думает Элеонора. Просто расходует улыбки только на родственников.

Леди Лавиния поворачивается к нему.

И вот тогда все ставки начинают казаться разумными.

Они похожи не чертами, а законченной правильностью. Будто один художник сначала пишет мужской портрет в чёрном и белом, а затем женский — в серебре и жемчуге.

Винсент подходит к Лавинии, кланяется и целует воздух над её перчаткой. Она отвечает спокойной улыбкой женщины, для которой подобное внимание давно перестаёт быть событием.

— До субботы, — шепчет Луиза. Она произносит это с горячей убеждённостью человека, готового расстаться с пятью шиллингами ради торжества собственной правоты.

Сейчас она прикрывает ладонью уголок книжки и украдкой поглядывает на Лавинию.

— Сегодня, — возражает Маргарет и одним точным движением раскрывает веер, скрывая нижнюю половину лица. — Посмотрите, как они стоят. Осталось только позвать священника.

Сейчас над краем веера видны только её глаза; они следят за Винсентом и Лавинией с холодным вниманием судьи.

Винсент что-то говорит Лавинии. Та слегка поворачивает голову, позволяя свету скользнуть по гладкой линии щеки, и отвечает ему спокойной улыбкой. Даже её внимание выглядит милостью.

— Не сегодня, — решает Элеонора. — Он ещё не успел убедиться, что все смотрят.

Она склоняется ближе к подругам и говорит своим низким, мягким голосом, который заставляет самые колкие слова звучать почти ласково. В её ореховых глазах пляшут золотистые искры, а уголок рта приподнимается.

— Как предусмотрительно с вашей стороны дать несчастному джентльмену время до завтра.

Мужской голос раздаётся у неё за спиной.

Луиза вздрагивает всем своим маленьким телом и захлопывает книжицу так резко, что едва не прищемляет собственную перчатку. Карандаш выскальзывает у неё из пальцев; она ловит его у самой юбки и прижимает книжку к груди, словно это молитвенник, а не перечень пари на чужую помолвку.

Веер Маргарет замирает посреди взмаха. Только на миг — затем она снова принимается обмахиваться с таким достоинством, будто ничем иным не занимается весь вечер. Однако румянец, медленно поднимающийся от шеи к скулам, выдаёт её.

Ещё мгновение назад они втроём распоряжались будущим наследника герцога; теперь обе подруги поворачивают головы к Элеоноре.

Луиза смотрит умоляюще. Маргарет — требовательно. Ни одна не произносит ни слова, но смысл одинаков: именно Элеонора втянула их в этот разговор, следовательно, именно Элеонора обязана спасти их общую честь.

Она оборачивается слишком быстро. Выбившаяся из причёски прядь падает ей на щёку. Девушка сдувает её лёгким движением губ — привычка, появляющаяся всякий раз, когда Элеонора теряется и особенно не желает этого показывать.

Перед ней стоит мистер Фэрчайлд. Смущение, которое она успешно скрывает от половины лондонского общества, немедленно добирается до щёк.

Это досадно. Ещё досаднее, что Хью замечает: его взгляд на мгновение задерживается на её лице, и в нём появляется тёплое, почти довольное выражение.

Он красив не той безупречной, суровой красотой, которая заставляет зал затихнуть при появлении Винсента Харкорта. В лице Хью всё располагает к разговору: открытый лоб, прямой нос, легко улыбающийся рот.

Светло-каштановые волосы уже чуть растрёпаны, словно он по привычке проводит по ним рукой, когда задумывается. Карие глаза кажутся добрыми даже сейчас, когда в них вспыхивает насмешка. Он не смотрит ни на книжицу, ни на карандаш, который Луиза безуспешно прячет в складках юбки. Лишь улыбается одним уголком рта, складывает руки за спиной и терпеливо ждёт, пока девушки решат, какую именно ложь предложить ему первой.

Он нравится Элеоноре. Настолько, что рядом с ним её обычное кокетство перестаёт быть безобидной игрой и начинает требовать осторожности.

Она опускает ресницы, будто желает скрыть смущение, хотя на самом деле прекрасно знает, какое действие производят её тёмные ресницы на светлой коже. Проводит большим пальцем по шву перчатки, успокаивая себя, и снова поднимает глаза на Хью — уже с той мягкой улыбкой, которой в прошлом сезоне ей удавалось заставить двух молодых людей забыть приготовленные комплименты.

— Не понимаю, о чём вы, мистер Фэрчайлд. Мы ведём исключительно серьёзный разговор.

Она произносит это с безукоризненной невинностью. Лишь непослушная прядь снова касается её щеки, и Элеонора сердито сдувает её.

— Не сомневаюсь, — отвечает Хью столь же серьёзно. Он чуть наклоняется к ней, понижая голос, чтобы разговор не вышел за пределы их маленького круга. — Я услышал только, что какому-то джентльмену отпущен срок до субботы. Полагаю, речь идёт о неоплаченном долге.

Луиза ещё крепче прижимает книжицу к груди. Маргарет обмахивается веером прямо себе в лицо; воздух шевелит завитки у её висков.

— Вы подслушивали, — говорит Элеонора.

Улыбка дрожит в уголках её губ, но она удерживает её, слегка прикусив щёку изнутри.

— Я подошёл неудачно тихо. — Хью виновато разводит руками, хотя его глаза смеются. — Могу отойти и вернуться с бо́льшим шумом. Например, задеть стул или громко осведомиться, не делаете ли вы ставок на лорда Ривенхолла.

Луиза едва слышно ахает.

— Если вы произнесёте это ещё громче, нам уже нечего будет возвращать, — замечает Маргарет из-за веера.

Хью поворачивается к ней и делает короткий поклон.

— Мисс Коул, я скорее пожертвую собственным.

— Боюсь, оно не покроет нашего общего убытка, — говорит Элеонора. Она вскидывает подбородок и наконец позволяет себе улыбнуться. — Но можете попытаться. Что именно вы слышали?

Хью выдерживает паузу, будто старательно припоминает.

— Ровным счётом ничего. — Он всё-таки бросает короткий взгляд на закрытую книжицу, затем на карандаш, торчащий из складок Луизиной юбки, и тут же отводит глаза, избавляя её от необходимости прятать улики за спиной. — Я не слышал о ставках, не видел записей и совершенно не представляю, чьей судьбой вы распоряжаетесь с таким усердием.

— Очень деликатно с вашей стороны, — произносит Элеонора. Тон у неё одобрительный, но прищур выдаёт подозрение. — И совершенно неправдоподобно.

— У меня три сестры. — Хью кладёт ладонь на сердце. — Я рано понял, что некоторые женские тайны безопаснее не замечать, а если заметил — разумнее забыть прежде, чем от тебя потребуют свидетельство.

Элеонора прикусывает внутреннюю сторону губы, но улыбка всё равно прорывается. Хью видит это и слегка приподнимает бровь, довольный маленькой победой.

— И всё же, — продолжает он, понижая голос, — если речь идёт о той паре, на которую сейчас смотрит весь зал, я не стал бы ставить на сегодняшний вечер.

Луиза забывает об испуге и подаётся вперёд.

— Почему?

— Луиза, — негромко предостерегает Маргарет, опуская веер. — Но раз уж он всё понял…

— Я ничего не понял, — с готовностью напоминает Хью.

— Вот видите, — Элеонора бросает на Маргарет торжествующий взгляд и касается пальцем края Луизиной книжки. — Мистер Фэрчайлд согласен со мной.

— Я ещё не назвал причину.

— Она имеет значение только в том случае, если противоречит моей, — отвечает Элеонора и чуть поворачивает голову.

В её взгляде появляется открытый вызов, смягчённый улыбкой.

— Разумеется. — Хью склоняет голову, признавая её безусловную правоту. — Но мне кажется, джентльмену следует хотя бы поужинать, прежде чем расставаться со свободой. Иначе Олдервик войдёт в историю как дом, где мужчин морят голодом и женят прямо у дверей.

Луиза прыскает и поспешно прижимает пальцы к губам. Маргарет закрывает веер и лёгким ударом касается руки Элеоноры.

— Прекрасно. Тогда сегодня никто не победит.

— Напротив, — говорит Хью. Шутка ещё звучит в его голосе, но взгляд уже возвращается к Элеоноре. — Я надеялся, что победителем стану я.

Он становится перед ней чуть прямее. Шутливость остаётся в его глазах, но плечи расправляются, а улыбка делается мягче. Теперь он обращается только к ней, и Элеонора слишком хорошо чувствует это внезапное сужение мира. По обе стороны от неё стоят подруги, вокруг шумит зал, Лавиния принимает внимание главного жениха сезона, однако всё это на миг отступает.

— Мисс Вейл, вы окажете мне честь, согласившись на первый танец

Она знала, что он собирается её пригласить. По крайней мере, уверяет себя в этом теперь. И всё же сердце делает быстрый, совершенно девичий скачок. Румянец на щеках становится теплее, и Элеонора сердится на себя за то, что тело выдаёт её прежде, чем она успевает выбрать ответ.

Она не торопится. Пауза — тоже часть кокетства, а кокетство возвращает ей уверенность. Элеонора позволяет взгляду задержаться на лице Хью, наматывает непокорную прядь на кончик пальца и чуть склоняет голову — достаточно, чтобы согласие стало очевидным прежде, чем прозвучит.

— Возможно. Если вы поклянётесь забыть всё услышанное.

— Не могу поклясться забыть то, чего не слышал, — отвечает Хью.

Он сохраняет серьёзное выражение, но складка у его рта углубляется.

— В таком случае вы удивительно подходящий союзник.

— Это означает «да»?

— Это означает, что вам придётся дождаться музыки, мистер Фэрчайлд. Как и всем прочим просителям.

— Всем прочим? — Он приподнимает брови. — Мне следовало прийти раньше.

Хью улыбается уже открыто, и Элеонора отворачивается к Луизе, будто именно та представляет сейчас необычайный интерес. Однако уголки её губ поднимаются, а ямочка на левой щеке становится глубже.

— Тогда, пока мы ждём, позволите попросить ещё об одной милости? Завтра герцогиня собирает прогулку к озеру. Я надеялся, что вы присоединитесь.

Элеонора снова смотрит на него.

— Вы всегда предъявляете две просьбы подряд? — спрашивает она. Её голос звучит ровно, но пальцы перестают играть с прядью и крепче сжимают сложенный веер.

— Только когда первая принята благосклонно.

Элеонора чувствует, как улыбка выдаёт её снова, и на этот раз не пытается её скрыть.

— Если со мной пойдут мисс Керси и мисс Коул, я согласна.

— Мы? — спрашивает Маргарет. Она медленно поворачивает голову к Элеоноре. Вопрос звучит невинно, но одна тёмная бровь поднимается, а в серых глазах появляется лукавство.

Луиза, напротив, кивает так поспешно, что светлые кудри подпрыгивают у висков.

— Конечно, пойдём.

Хью не отрывает глаз от Элеоноры.

— Я буду благодарен любому числу свидетелей, если мисс Вейл согласится прийти, — говорит он, и в его тоне нет ни тени учтивой пустоты.

Он действительно хочет, чтобы она пришла. Элеонора слышит это; по её лицу на миг пробегает растерянная радость, которую она тут же прячет за лёгким наклоном головы.

— Похвальная предусмотрительность, мистер Фэрчайлд, — говорит тётя Беатрис, приблизившаяся незаметно для всех, кроме Элеоноры.

Она останавливается рядом с девушками, опираясь двумя пальцами на эфес закрытого веера, и окидывает Хью одобрительным, хотя и слишком проницательным взглядом.

— Молодой человек, который сам приглашает свидетелей, либо исключительно порядочен, либо совершенно безнадёжен.

— Я предпочёл бы считать себя порядочным, — отвечает Хью.

— Все безнадёжные мужчины предпочитают именно это.

Хью запрокидывает голову и смеётся — легко, открыто, ничуть не заботясь о том, что несколько человек поблизости оборачиваются на звук.

Луиза тоже смеётся, уже не скрываясь за ладонью. Маргарет подносит веер к губам, но глаза её улыбаются. Элеонора смотрит на Хью; лицо её оживлено, ореховые глаза теплеют, и в эту минуту она не замечает больше никого в зале.

На другом конце галереи Винсент слышит смех и поворачивает голову. Этот смех он узнаёт.

С Хью Фэрчайлдом они знакомы с Итона — достаточно давно, чтобы Винсент помнил его тощим мальчишкой с разбитыми костяшками пальцев, и достаточно хорошо, чтобы знать: Фэрчайлд смеётся тише. Так он смеётся лишь тогда, когда ему действительно весело.

Винсент прослеживает направление его взгляда и видит рядом с ним трёх молодых женщин. Первую, миниатюрную блондинку, он не помнит вовсе. Она хорошенькая, но слишком сутулая: кудри дрожат при каждом движении, голубые глаза распахнуты, а прижатая к груди книжица придаёт ей вид ребёнка, застигнутого у запертого шкафа со сладостями.

Должно быть, одна из многочисленных мисс Керси; Винсент знает их отца и никогда не уверен, сколько у того дочерей.

Вторая выше, темноволоса и

держится с

большей сдержанностью. Её лицо не

отличается правильностью, зато взгляд серых глаз прям и

разумен. Она прикрывает улыбку веером не

из

робости, а

потому, что не

желает делиться ею со

всем залом. Мисс Коул, вспоминает Винсент. Дочь судьи, с

приличным состоянием и

привычкой слушать внимательнее, чем от

неё ожидают.

На третью он смотрит последней.

Она стоит ближе всех к Фэрчайлду и не замечает, что за ней наблюдают. Невысокая, тонкая, но не хрупкая. Каштановые волосы кажутся тёмными в глубине причёски и отливают медью там, где их касается свет. Одна прядь выбилась у виска и легла вдоль щеки; девушка рассеянно сдувает её, не отрывая взгляда от Хью. Лицо у неё миловидное, тёплое, с мягким ртом, смеющимися ореховыми глазами и едва заметной россыпью веснушек на носу.

Не красавица, способная остановить разговоры при своём появлении, но, безусловно, хорошенькая — особенно сейчас, когда ей весело.

Платье портит впечатление. Бледно-зелёный муслин вышел из моды не настолько, чтобы казаться нелепым, но достаточно, чтобы опытный глаз заметил прошлогодний крой. Белая лента на лифе новая; сама ткань — нет. Рукава переделаны, отделка заменена, перчатки тщательно вычищены.

Всё опрятно, искусно и слишком старательно.

Так одевают дочерей из хороших семей, когда хорошее имя остаётся единственной частью наследства, которую ещё нельзя продать.

Кажется, он уже видел её в прошлом сезоне. В Олмаке или у леди Хаттон — каштановые волосы, зелёное платье.

Имя ускользает.

Странно, что она не вышла замуж: девушки с таким лицом, приятными манерами и нужной долей оживления обычно находят мужа прежде, чем платье успевает устареть.

Впрочем, объяснение, вероятно, то же, что и у платья: девушка бедна.

Она продолжает смотреть на Хью. Фэрчайлд что-то тихо говорит ей; она вскидывает на него глаза, пытается сохранить серьёзность и вновь улыбается.

Винсент отмечает это без особого интереса.

Фэрчайлду всегда нравятся хорошенькие девушки с живыми лицами, а хорошеньким девушкам почти неизменно нравится Фэрчайлд.

— Вы знакомы с мисс Вейл? — спрашивает Лавиния.

Вот, значит, имя.

— Не думаю, — отвечает Винсент.

Он равнодушно отводит взгляд от девушки в старом зелёном платье и снова поворачивается к Лавинии.

Через мгновение мисс Вейл исчезает из его мыслей.