Винсент вдруг начинает слишком ясно ощущать изгиб тела под ладонью.

Элеонора видит, как задерживается его взгляд.

— Для вальса это считается необходимостью, — произносит он.

Голос звучит чуть ниже.

— Развратники придумали этот танец.

Она старается говорить с осуждением, но последние слова выходят тише, чем хотелось бы.

Винсент поднимает глаза.

— Начинаю разделять ваше мнение.

Элеонора вспыхивает.

Румянец поднимается от шеи к щекам. Глаза расширяются, затем сужаются. Пальцы снова впиваются в его плечо, хотя она тут же пытается ослабить хватку.

Улыбка медленно возвращается на лицо Винсента.

Сначала дрогнул один уголок рта. Потом исчезла складка между бровями. В серых глазах появляется откровенное удовольствие.

Он снова добился желаемой реакции.

— Вы снова это делаете.

Элеонора произносит слова сквозь зубы. Со стороны это выглядит как ещё одна тихая фраза, предназначенная только ему.

— Что?

Винсент приподнимает бровь с таким безмятежным видом, будто не понимает совершенно ничего.

Это окончательно убеждает её в обратном.

— Намеренно смущаете меня.

На мгновение он собирается ответить привычной насмешкой.

Потом замечает, насколько близко находится её лицо. Видит золотистые искры в сердитых ореховых глазах, частое движение дыхания и непокорную прядь, прилипшую к разгорячённой щеке.

Мысль возникает раньше осторожности.

— Возможно, мне нравится, как вы выглядите, когда сердитесь.

Признание вырывается прежде, чем Винсент успевает оценить его.

Они оба замирают на один удар музыки.

Элеонора перестаёт дышать.

Пальцы на его плече разжимаются, будто она намеревается отнять руку, затем снова касаются ткани — уже осторожнее. В её лице на мгновение не остаётся ни гнева, ни насмешки. Только растерянность.

Винсент чуть сужает глаза, словно удивлён собственными словами не меньше неё.

Он действительно любит её сердить.

Не просто потому, что ответы забавляют. Ему нравится, как оживает её лицо. Как вспыхивают глаза, как приподнимается подбородок и розовеют щёки. Нравится быть причиной этой перемены.

Осознание оказывается неприятно притягательным.

Винсент не отводит взгляда.

Со стороны остановка становится заметна.

Месье Дюваль хмурится, полагая, что они забыли фигуру. Хью отталкивается плечом от стены и делает полшага вперёд. Леди Вейл крепче сжимает веер.

Лавиния пропускает указание партнёра и впервые за весь вечер ошибается. Лорд Карстерс вынужден удержать её локоть.

— Простите, — холодно произносит она.

Но продолжает смотреть на Винсента.

Элеонора первой приходит в себя.

Она вспоминает зал, Лавинию, мать и руку на собственной талии. Растерянность исчезает. В глазах снова вспыхивает знакомый огонь.

— Тогда вам следует завести раздражительную собаку. Она доставит вам гораздо меньше неприятностей.

Винсент моргает.

Потом запрокидывает голову и тихо смеётся. Смех почти не слышен за музыкой, но Элеонора ощущает его в движении груди под своей ладонью.

— Сомневаюсь, что она будет спорить так же занимательно.

— Вы могли бы наступить ей на хвост.

— Жестокое предложение.

Его взгляд снова опускается к её лицу. Улыбка теперь уже открытая, настоящая.

— Но действенное!

Элеонора произносит это с такой серьёзностью, что он снова едва удерживается от смеха.

Напряжение между ними меняется.

Не исчезает — становится другим. Вина и раздражение по-прежнему остаются, но теперь сквозь них пробивается удовольствие от самой перепалки. Оба понимают, что должны прекратить. И ни один не хочет.

Месье Дюваль снова хлопает в ладони.

— Теперь поворот! Кавалеры, ведите мягче. Дамы, не сопротивляйтесь партнёру.

Винсент медленно переводит глаза с учителя на Элеонору.

В его глазах уже появляется насмешка.

Элеонора предупреждающе сужает глаза.

— Вы слышали? — спрашивает он.

— Он говорил не мне.

— Боюсь, именно вам.

Винсент чуть крепче обхватывает её талию, готовясь к повороту.

— Я не сопротивляюсь.

— В таком случае не представляю, как выглядит ваше сопротивление.

Уголки её губ едва заметно приподнимаются.

Теперь Винсент знает: она тоже получает удовольствие от спора, хотя скорее позволит туфле стереть ногу до кости, чем признается.

Он ведёт её в поворот.

На этот раз шаги становятся короче.

Винсент начинает движение в другую сторону, чтобы Элеоноре почти не приходилось опираться на левую пятку. Перед каждым шагом едва заметно задерживает её, позволяя перенести вес. Его рука твёрже поддерживает талию, принимая часть нагрузки.

Элеонора вынуждена держаться ближе.

Именно так его помощь выглядит со стороны.

Винсент и мисс Вейл, ещё минуту назад почти остановившиеся ради напряжённого разговора, вдруг начинают двигаться плавнее всех остальных. Он ведёт уверенно, она безошибочно следует. Их повороты получаются такими согласованными, словно они танцуют вместе не впервые.

Гости замечают.

Пожилая дама шепчет соседке, что мисс Вейл удивительно быстро учится.

Леди Вейл смотрит на дочь с новым выражением лица. Тревога никуда не исчезает, но к ней присоединяется смущение. Со стороны Винсент не выглядит мужчиной, вынужденным терпеть случайную партнёршу. Он не отрывает от Элеоноры глаз.

Беатрис замечает это и поджимает губы.

Гонория медленно проводит пальцем по серебряной рукояти трости. Теперь она уже не сомневается: внук выбирает Элеонору не только ради каприза. Возможно, сам Винсент пока об этом не знает.

Но Лавиния знает.

Каждый плавный поворот новой пары стирает ещё одну часть её самообладания. Она продолжает улыбаться лорду Карстерсу, но веер, зажатый в свободной руке, начинает потрескивать у основания.

Хью тоже видит, насколько хорошо они движутся вместе.

Ему известно, что причина плавности — опыт Винсента и больная нога Элеоноры. Но от этого рука на её талии не кажется менее интимной.

Сама Элеонора понимает хитрость только после второго круга.

Сначала замечает, что боль ослабевает.

Потом — что Винсент всякий раз начинает поворот с другой стороны, сокращает один шаг и удерживает её долю секунды дольше, прежде чем позволить перенести вес.

Она поднимает на него глаза.

Винсент смотрит поверх её головы с невозмутимым видом, словно изменения вообще не происходит.

— Вы изменили шаг.

— Нет.

Он отвечает слишком быстро.

— Изменили.

Элеонора изучает его лицо. Видит почти незаметное напряжение у рта и понимает, что поймала его на заботе, которую он предпочёл бы скрыть.

— Возможно, вы наконец перестали сопротивляться.

Винсент снова смотрит на неё. В глазах появляется вызов: он предлагает принять это объяснение, хотя оба знают правду.

— Вы ужасный лжец.

— Вы первая женщина, которая обвиняет меня в этом.

— Вечер ещё не закончился.

Уголок его рта приподнимается.

— Начинаю опасаться завтрашнего дня.

— И правильно.

Он снова поворачивает её, уводя больную ногу от нагрузки.

Забота раздражает Элеонору почти так же сильно, как насмешки.

Она не позволяет считать Винсента исключительно невыносимым. Хуже того — заставляет замечать, насколько уверенно он ведёт, как быстро распознаёт её боль и как искусно скрывает помощь от чужих глаз.

Он мог бы остановить танец и объявить всем о её слабости. Мог бы продолжить, заставляя терпеть. Вместо этого Винсент меняет собственные движения и позволяет ей сохранить лицо.

Элеоноре это нравится.

Именно поэтому она сердится.

Она начинает замечать то, что раньше отвергала: как внимательно он следит за каждым её шагом, как заранее чувствует попытку отстраниться, как уверенно удерживает, не причиняя боли. В его руках нет грубости. Только сила, которой он пользуется без усилия.

Винсент тоже изучает её.

Элеонора устала, нога болит, весь зал следит за каждым жестом, но она не просит пощады. Колкости становятся тише, движения осторожнее, однако огонь в глазах не гаснет.

Ему хочется узнать, где проходит предел её упрямства.

И одновременно — избавить её от необходимости его достигать.

Это противоречие раздражает Винсента сильнее любых обвинений.

— Вам не обязательно это делать, — говорит Элеонора.

Он слегка склоняется, чтобы расслышать.

— Что именно?

— Притворяться внимательным.

Его лицо становится серьёзнее.

Винсент не отвечает сразу. Рука на её талии остаётся твёрдой, но большой палец перестаёт двигаться. Взгляд задерживается на её лице, словно он пытается понять, действительно ли она принимает заботу за новую насмешку.

— Я редко притворяюсь.

Голос звучит ровно, но холоднее прежнего.

Элеонора чувствует, что задевает его, и всё же не отступает.

— Значит, вы внимательны только тогда, когда сами причиняете неудобство?

— Обычно я просто устраняю его.

— Не признавая вины.

— Признание не уменьшит вашу боль.

Он смотрит на неё прямо. Теперь между ними нет улыбки, только близость, от которой невозможно уклониться, пока продолжается танец.

Элеонора приподнимает брови.

— Зато доставит мне удовольствие.

Она произносит это медленно, с почти светской мягкостью, но ореховые глаза смотрят вызывающе. Под пальцами Элеоноры напрягается плечо Винсента. Она понимает, что задевает его, и не испытывает ни малейшего желания отступать.

Несколько мгновений Винсент молчит.

Вальс продолжает нести их вперёд. Его рука лежит на её талии, ладонь Элеоноры — на плече, соединённые пальцы подняты между ними. При каждом повороте юбка касается его ног, а их тела то расходятся на несколько дюймов, то снова оказываются опасно близко.

Винсент рассматривает её так откровенно, будто ответ уже не имеет значения.

Взгляд медленно скользит по вспыхнувшему лицу, задерживается на пряди у щеки, опускается к губам. Элеонора видит это движение и чувствует, как собственная улыбка начинает слабеть.

Она не отводит глаз.

Это становится новым вызовом.

Уголок рта Винсента поднимается. В улыбке нет тепла — только тёмное удовольствие мужчины, обнаружившего достойного противника и уже забывшего, что спор начинается с её боли.

Элеонора понимает: вместо раскаяния снова предоставляет ему возможность смутить её.

Винсент склоняется чуть ближе.

Для окружающих это выглядит так, словно он говорит нечто предназначенное только ей. На самом деле слова почти теряются между ними — настолько низко он произносит:

— Тогда ради вашего удовольствия признаю: мне не следовало приглашать женщину, которая едва стоит на ногах.

Его взгляд опускается к её рту именно на слове «удовольствия».

Элеонора чувствует это и вскидывает подбородок, сокращая расстояние между их лицами вместо того, чтобы отстраниться.

— Я прекрасно стою.

— Разумеется.

Винсент ведёт её ещё на три шага. При повороте Элеонора вынуждена сильнее опереться на его плечо, и на губах мужчины появляется медленная, невыносимо понимающая улыбка.

— Поэтому почти висите у меня на руке.

Он произносит фразу у самого её виска.

Элеонора резко поворачивает голову. Их лица оказываются ближе, чем она ожидает. На мгновение ей приходится смотреть прямо в его глаза.

Она немедленно пытается отстраниться.

Пальцы соскальзывают с его плеча, спина отклоняется, больная нога ищет опору.

Винсент не позволяет.

Ладонь на талии крепнет и одним уверенным движением возвращает её к себе. Элеонора ощущает силу его пальцев даже сквозь слои ткани. Вторая рука поднимает их соединённые ладони, не давая ей нарушить положение.

Расстояние между ними становится ещё меньше.

— Не двигайтесь.

В голосе нет просьбы.

Элеонора чувствует, как от этих двух слов по спине проходит горячая волна. Она тут же превращает её в ярость.

— Вы только что жаловались, что я сопротивляюсь.

— А теперь запрещаю вам доказывать правоту ценой падения.

— Вы не можете мне запрещать.

— Могу, пока единственное, что удерживает вас на ногах, — моя рука.

Большой палец Винсента едва заметно смещается на её талии, подчёркивая сказанное.

Движение почти невинное.

Элеонора всё равно замирает.

Винсент чувствует, как под его ладонью напрягается её тело. Видит, как расширяются зрачки, как на мгновение приоткрываются губы. От этого собственное дыхание становится глубже.

Он должен ослабить хватку.

Вместо этого удерживает её ещё один лишний удар музыки.

Элеонора против воли улыбается.

Всего одним уголком губ — сердито, почти дерзко, будто только что принимает новое условие поединка и намерена обратить его против самого Винсента.

Он замечает мгновенно.

Его внимание цепляется за эту улыбку с неожиданной жадностью. Всё остальное в зале словно отступает: музыка становится приглушённой, движущиеся пары — размытыми пятнами, голоса — далёким шумом.

— Вот, значит, вы умеете.

Элеонора тут же прячет улыбку.

Лицо становится подчеркнуто невозмутимым, хотя румянец остаётся.

— Не понимаю, о чём вы.

— Улыбаться.

— Вы уже видели, как я улыбаюсь.

— Не мне.

Фраза звучит резче, чем Винсент намеревается.

Оба это замечают.

Элеонора медленно поднимает брови. В ореховых глазах появляется острый блеск. Она находит слабое место и, конечно, немедленно касается его.

— Я начинал думать, что выражение радости предназначается исключительно Фэрчайлду, — добавляет Винсент, пытаясь вернуть словам прежнюю насмешливость.

Не получается. Голос остаётся слишком ровным, а пальцы на её талии — слишком неподвижными.

— Он умеет её вызывать.

Элеонора произносит ответ намеренно.

Смотрит прямо ему в лицо, наблюдая за реакцией. Ей хочется задеть его так же, как он всё это время задевает её. Доказать, что не только Винсент способен превращать слова в прикосновения.

Удар попадает в цель.

Винсент реагирует не сразу.

Сначала исчезает улыбка. Затем обозначается резкая линия челюсти. Пальцы на её талии сжимаются прежде, чем он успевает остановить движение.

Элеонора чувствует это.

Её собственная улыбка возвращается, теперь уже откровенно победная.

Винсент переводит взгляд через её плечо.

Хью стоит у стены.

Он не танцует. Скрестив руки на груди, наблюдает за ними. Обычно открытое лицо становится непривычно жёстким. Пальцы одной руки впиваются в рукав, оставляя на ткани складки.

При встрече с Винсентом глазами Хью не отводит взгляда.

Ни один из мужчин не улыбается.

Между ними нет открытого вызова, но Элеонора чувствует, как меняется рука у неё на талии. Винсент прижимает её увереннее, словно без слов отвечает на взгляд друга.

Элеоноре следовало бы возмутиться.

Вместо этого появляется опасное удовольствие от понимания, что она всё-таки выводит его из равновесия..

— Вы, кажется, очень к нему расположены.

Вопрос должен звучать небрежно. Винсент даже слегка приподнимает бровь, изображая праздное любопытство.

Но последняя фраза выходит слишком короткой.

В голосе появляется сталь, которой прежде не было.

Элеонора замечает.

Она чуть склоняет голову, и каштановая прядь скользит по щеке. Теперь уже ей нравится наблюдать за тем, как трескается его безупречное самообладание.

— Он мне нравится.

— После трёх танцев?

— Вы считаете?

Винсент хмурится.

— Что именно?

— Сколько раз я танцую с другими мужчинами.

— Три не является числом, которое трудно запомнить.

— Особенно если следить.

Она говорит тихо. Почти шепчет.

Винсент смотрит на неё несколько мгновений. В серых глазах вспыхивает нечто тёмное и почти хищное.

— Некоторые вещи трудно не заметить.

— Например?

— Например, то, как вы на него смотрите.

Ответ застаёт Элеонору врасплох.

Улыбка на мгновение замирает. Она не ожидала подобной прямоты и не знает, отчего сильнее бьётся сердце: из-за скрытого обвинения или из-за того, что Винсент действительно наблюдал за ней.

Элеонора быстро возвращает себе самообладание.

— Некоторые люди производят хорошее впечатление быстрее других.

— А некоторые — плохое?

— Мгновенно.

Винсент чуть склоняет голову.

— Полагаю, это обо мне.

— Наконец ваша проницательность проявила себя.

Она одаривает его мягкой улыбкой, предназначенной исключительно для оскорбления.

Винсент ведёт её в поворот резче, чем прежде.

Не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы Элеонора потеряла привычное ощущение направления. Юбка взлетает вокруг ног. Она вынуждена крепче ухватиться за его плечо и довериться руке, задающей движение.

Винсент замечает её короткий вдох.

— И всё же вы согласились на танец.

Теперь он склоняется к ней. Голос касается кожи у виска почти так же ощутимо, как дыхание.

— Мы уже выяснили почему.

— Из страха перед общественным мнением?

Элеонора смотрит ему прямо в глаза.

Не отстраняется, хотя расстояние между ними позволяет различить каждое движение его губ. В этот момент они похожи не на мужчину и женщину, впервые танцующих вместе, а на двух людей, которые слишком долго знают, куда следует ударить.

— Не все могут позволить себе пренебрегать им.

Фраза стирает улыбку с лица Винсента.

Пальцы на её талии остаются крепкими, но вызов исчезает из глаз.

Он привык считать чужое внимание раздражающим, однако безвредным. Для Винсента сплетня длится один вечер. Она может вызвать недовольство бабушки, скучный разговор с отцом, несколько заметок в светских листках.

Его имя переживёт всё.