Глава 3. Базовый минимум

Оуэн.

С третьего периода игра окончательно перестала быть похожей на хоккей и начала напоминать коллективную попытку убить друг друга.

Сегодня мы играем против «Оттава Риверс», но честно говоря, больше пожоже что против Скотта Деверо, собсвенного нападающего. Он играет за «Монреаль Лайонс», но делает всё, чтобы вывести из строя ключевого игрока своего звена — меня.

Счёт был равный — 2:2. До конца оставалось чуть меньше семи минут, и каждая смена накаляла ситуацию на льду всё сильнее.

«Риверс» играли жёстко, но грамотно, не махали клюшками, не лезли в драку, зато мастерски душили по зонам: встречали высоко, перекрывали центр, заставляли выносить шайбу через борт и тут же накрывали на подборе. Их защитник весь матч висел на мне так навязчиво, будто нам с ним под венец идти после игры.

Я уходил от него корпусом, отталкивался бедром, разворачивался на коньке, ловил шайбу у борта и пытался найти продолжение атаки.

Но каждый раз, когда продолжением должен был стать Деверо, всё превращалось в фарс. Я открывался под передачу в правом полукруге — он бросал сам, хотя угол был мёртвый. Я уходил за спину защитнику — он переводил шайбу назад, в никуда, лишь бы не на меня.

Я попытался дать ему идеальный пас в разрез, за который в нормальной команде обычно благодарят, а не демонстрируют свою тупость, задерживая шайбу и, как следствие, теряя её под силовым ударом.

— Макалистер, быстрее принимай решения! — рявкнул тренер.

Я резко обернулся к скамейке, чувствуя, как под шлемом закипает кровь.

Серьёзно?

Деверо сливает третью атаку подряд, а виноват я, потому что недостаточно изящно существую рядом с его идиотизмом?

Скотт проехал мимо и коротко ударил меня плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы я обратил на него внимание.

— Что, Макалистер? Колено опять ноет?

— Кулак ноет разбить тебе нос.

Я сжал клюшку так, что заболели пальцы в перчатке. Ещё секунда — и я бы влетел в него.

— Не ведись, — тихо произнёс Коул, проезжая мимо.

Да плевать! Я начал играть так, будто у нас на льду четыре человека вместо пяти. Коул выиграл борьбу у борта и отдал мне короткий пас в нейтральной зоне. Я принял шайбу на ход, ушёл от первого защитника корпусом, второго заставил раскрыться ложным замахом и резко сместился влево. Вратарь «Риверс» чуть дёрнулся, ожидая броска в дальний угол.

Я мог бросить, но увидел Хантера.

Коул шёл параллельно, на полшага позади, и защитник, между нами, слишком поздно понял, что закрыл не ту линию. Я отдал передачу в касание, наугад, просто доверившись движению.

Хантер бросил.

Вратарь отбил.

Шайба отскочила прямо перед воротами.

И в эту секунду я на мгновение оглох. Не было ни ревущих трибун, ни стука клюшек о лёд — только я, шайба и открытый угол.

Клюшкой поддеваю шайбу. Короткое добивание — и самый приятный момент в игре: содрогающаяся сетка от мощного удара куска резины.

3:2.

— Вот так, мать твою! – орет Хантер налетая на меня на всей скорости.

Потом О’Коннор ударил меня по спине, Миллер схватил за плечи, а Райли готов был поцеловать в засос, удерживая мёртвой хваткой за шлем. Я видел тренера у скамейки, он хлопал, но сдержанно, будто боялся признать, что я сделал ровно то, чего от меня ждали.

Последние минуты мы дожимали как могли. Выносили шайбу из зоны, ложились под броски. «Риверс» сняли вратаря за сорок секунд до сирены, пошли в шесть полевых, устроили у наших ворот настоящий хаос, но мы выстояли.

Выйдя с арены, я впервые за долгое время не почувствовал пустоту после игры. Только жар под кожей, приятную усталость в ногах и промокшую насквозь форму — всё это признаки настоящей живой игры. Сегодня я ничего никому не доказывал, и это было чертовски приятно. После игры меня ждёт семейный ужин, и, учитывая моё настроение, у него есть все шансы не закончиться скандалом с отцом.

***

Мы сидим за обеденным столом и едим утку, которую приготовил именитый шеф Габриэль Леру, нанятый мамой.

Обычно, когда родители в отъезде, я готовлю себе сам. Меня раздражают посторонние в доме, излишняя педантичность в подаче блюд и вообще вся эта культура потребления еды в собственном доме. Мне некомфортно, когда человек в идеально выглаженном кителе ставит перед тобой тарелку так, будто вручает фамильный герб.

Всё это безнадёжно устарело.

Но мама словно продолжает жить в эпоху расцвета английской аристократии. Ей нравится, когда всё красиво, дорого и мёртво.

— Утка сегодня особенно хороша, благодарю, Габриэль, — произносит она, попробовав маленький кусочек.

— К вашим услугам. Приятного аппетита, — шеф делает короткий поклон и удаляется.

— Оуэн, как тебе блюдо?

— Нормально, — фыркаю я.

Хотя объективно утка хороша.

Просто скучна до невозможности.

Я бы добавил сюда кислую вишню, чуть копчёной соли, пюре из пастернака вместо этого унылого гарнира и хрустящий фундук сверху. Может, каплю соуса с апельсиновой цедрой и чёрным перцем, чтобы вкус стал более живым и неординарным.

— Может быть, ты ответишь на вопрос? — строгий голос отца вырывает меня из размышлений.

— Что?

— Я спросил, как прошла игра.

— А.

Я киваю и мысленно выбираю, какую маску примерить.

Первая — маска примерного сына. В ней я рассказываю, как обошёл соперников из «Оттава Риверс», виртуозно забил решающую шайбу и внёс вклад в победу команды.

Вторая — маска отброса. Грубить, иронизировать и испортить настроение всем за столом, потому что так или иначе отец всё равно видит во мне только неудачника. Так зачем весь этот фарс с первой маской?

— Забил решающую шайбу, — неожиданно для себя выпаливаю без сарказма и язвительного тона.

— Отлично, — спокойно говорит отец, отрезая ножом небольшой кусок мяса. — Хотя это должно быть твоим базовым минимумом.

Что я говорил?

Никакого “молодец, сынок”, “я тобой горжусь”. Только пренебрежительное: ничего особенного, ты должен лучше.

— Это был сильный соперник, — вместо покорности решаю надавить.

Дэвид Макалистер глубоко вздыхает.

По этому незначительному жесту его сотрудники понимают: босс недоволен. А я осознаю, что тихий семейный ужин вот-вот выйдет из-под контроля.

— Это всего лишь студенческая лига, — пренебрежительно бросает он, сдерживая закипающую ярость внутри.

— А я всего лишь твой сын, — зеркалю его фразу и увожу взгляд в сторону.

На секунду за столом становится так тихо, что слышно, как мама кладёт вилку на край тарелки. Атмосфера тяжелеет и ложится на нас неподъёмным грузом. В такие мгновения лишнее движение ресниц, случайный вздох или кивок головы могут стать отправной точкой к катастрофе, искрой, падающей на горсть пороха.

— Вот именно, — говорит отец на тон выше. — Я хочу для тебя лучшего.

— Поэтому разговариваешь со мной как с дерьмом?

— Оуэн! — мама смотрит на меня округлившимися глазами, словно впервые в жизни услышала непотребное слово.

— Следи за языком! — пресекает отец, громко хлопая ладонью по столу.

Посуда вздрагивает, мама прячет лицо в замок из пальцев, а я веду себя, как и положено главному разочарованию родителей:

— Да пошёл ты! — выплёвываю и, резко отодвинув стул, срываюсь с места, оставляя главных актёров доигрывать драму наедине со своей заносчивостью.

Аплодисменты. Занавес.