– Я думаю, что мы призваны на землю для единственной цели, пережить как можно больше эмоций и испытать больше чувств. Но сейчас наступило такое время, когда люди перестали чувствовать. Думать тоже перестали, и мне это также странно, образованные вроде все, некоторые даже книжки читают, обеспеченные, не нужно землю-то пахать, сиди себе в плюшевом кресле и размышляй о высоком. Но почему-то мало кто это делает. В головах правителей мочевина, в сердцах супругов нет огня, молодежи вообще все до звезды. Чувства выражать стало не принято. Дожили до того, что признаться в любви – значит проявить слабину. Доказывают друг дружке, что выбирают особый путь, что лучше жить одному, не обременять себя семьей и детьми. Все друг с другом соревнуются, но никак не поймут, что мы все в самой низшей лиге. Интересы-то самые мелочные, у кого машина дороже и губы фрикаделистей. Еду свою фотографируют и в интернет выкладывают! Советы дают, как сражаться женщинам против мужчин, а мужчинам против женщин, или как мужчину поделить между женой и свекровью, и никто уже не советует, как жить в мире. В глаза людям страшно заглянуть, такая там пустота. Говорить не о чем, одни штампы. Человечество заканчивается. Одухотворенный мир погибает. Раньше мы надеялись на будущее, а сейчас с надеждой оглядываемся в прошлое – мол, были же и мы когда-то людьми. Но думается, мы опоздали. Хорошо, что скоро уходить. Скучно до омерзения.

– Тебе нужно побольше вращаться в приличном обществе.

– Господи Иисусе, кого это ты имеешь ввиду?

– Больше общайся с молодыми.

– Мать честная, чему можно научиться у молодых? У них даже нет времени на жизнь, сплошные устремления. Им нужно карьеру строить, чтобы в интернете про них статью написали, найти партнера, по возможности «токсичного», на которого потом можно будет свалить вину за неудачи, и работать над собой, массировать чакры и переходить на новый энергетический уровень. Послушать их, так все озабочены проблемой саморазвития. Только эйнштейнов вокруг что-то не прибавляется. И это самые продвинутые. Остальные листают приложения, открывают ссылки, покупают и бронируют. Но все это больно смахивает на мышиную возню, а на неё-то как раз у меня времени не осталось.

– Тогда найди сверстников, с кем у тебя больше общего.

– Сверстники либо невыносимо скучны, либо поидиотски категоричны, и предпочитают проводить остаток дней серо и угрюмо, переживая, что не все вокруг озабочены тем, сколько раз они пописали за ночь.

Несмотря на брюзгливый тон и нарочитую угрюмость, глаз старика из-под нахмуренной брови посверкивал вполне оптимистично.

– Есть еще онлайн общение.

– Интернет – штука хорошая. Беда в том, что он дает голос всем подряд, в том числе и людям, которые должны были бы быть немыми от рождения, а потом эти люди создают кучу идиотских тенденций, а глупость имеет особенность собираться в племена. И эти племена не позволяют иметь другую точку зрения или мнение. Будущее темно и полно ужасов.

– В тебе нет ни капли снисхождения.

– Неправда, я очень даже терпим. Человек должен, пока не поздно, научиться сопротивляться влиянию общества, в котором он живет. Кучка маразматиков подмяла под себя мир. И на деле все меняется лишь к худшему. Бедняки продолжают убивать бедняков, пролетарии как пролетали, так и пролетают. Голосуйте на выборах так, как совесть подсказывает, но на то, что что-то изменится в лучшую сторону лично для вас даже не надейтесь. Я не знаю ни одного правителя за всю историю человечества, который бы заботился о людях, люди для них лишь пыль под каблуками, которую ещё не вымели за порог только потому, что из нас можно выжать ещё пару монет или отправить на войну, завоевывать для них новые рынки сбыта. Люди современному обществу уже не нужны. Все условия для элит создали, пора и честь знать, на покой отправляться. Чем меньше народа, тем травка на их газонах зеленее. Так не тратьте свое время на решение их проблем. Жить нужно для семьи, друзей и того узкого круга, который разделяет твои тяготы. Если можешь что-то изменить в обществе, меняй. А нет, так не кипяти мозг.

– Но, папа, ведь случаются иногда и беды.

– Беда, это когда кто-то из твоих любимых людей плох. Но даже и тогда, если можешь помочь – помоги, если нет – прими это как данность. Боль твоя не утихнет даже со временем, но и счастье не уйдет далеко. Просто делай что можешь. Никогда не поздно что-то изменить. Но будь счастлив и радуйся тому, что имеешь.

– Ну хорошо, но от тебя зависят и другие люди, члены семьи, например. О них ведь тоже приходится заботиться.

– Они же не инвалиды и не микроцефалы! И я говорю вовсе не о том, что нужно лежать на диване и пускать мыльные пузыри. Члены семьи должны друг другу помогать. Вообще, жить с человеком нужно не вопреки, а для… Для радости. Если Джанни вдруг начнет отравлять тебе жизнь, детка, – повернулся он ко мне, – смело бросай его.

– Как это? – возмутилась Кармелла, мать Виктора. – Как это «бросай»? Если так рассуждать, ни одной нормальной семьи не сохранить. У всех бывают ссоры и недоразумения.

– Недоразумения недоразумениям рознь, – рассердился старик. – Я об отношении человека к человеку. Жить нужно только с тем, кто готов принести в жертву свой эгоизм, чтобы вам обоим было хорошо. А если он кормит свой эгоизм за твой счет, зачем быть с ним рядом? Любовь – это забота и поступки. Они определяют все.

– А дети? Дети всегда эгоистичны.

– Так ведь твоя обязанность повернуть их головы в нужную сторону. А если они у них не прокручиваются до нужного градуса, вырастите их и пните за порог. Жизнь обломает быстрее, чем любые нотации и внушения.

– За это время они наделают столько ошибок…

– Непоправимых ошибок не бывает.

– Тебе бы, папа, книжки мотивирующие сочинять.

Я никогда особенно не задумывалась об этом раньше. Это на самом деле так? Всегда можно все поправить? Августо, конечно, лукавил ради красного словца. Политиков он и правда не любил, но на любое событие в общине отвечал первым, а о притворности его равнодушия к чужой беде говорили глубокие морщины, распахавшие лицо.

Я наблюдала за Ренни, который воспользовавшись отсутствием внимания к его персоне, прокрался к аквариуму и сменил режим. В аквариуме наступил штиль, и рыбы облегченно выбирались из зарослей водорослей и поднимались к поверхности.

Ренни заинтересованно смотрел в окно. Я проследила за его взглядом. Высоко в небе образовался огромный курчавый щенок. Он лежал, вальяжно вытянув задние ноги, расправив вислые уши, и заглядывал прямо в окно.

– Твои взгляды прямо-таки радикальные, – ворчала Оливия. – Это значит, ты и со мной готов в любой момент развестись?

– О… понеслась душа в рай! Мы с тобой вместе столько долгих лет именно потому, что оба этого хотим. Взаимно. Думаешь иначе я смог бы прожить целую жизнь среди всех этих рюшечек, бантиков, блюдечек, вязаных салфеточек? Я – суровый морской волк, просоленный ветрами, потрепанный штормами!

– Шторма, видно, были сокрушительными, – ехидно вставила Кармелла.

Супруга притворно раздраженно отмахнулась рукой. А Мартина принесла новое блюдо – запеченные баклажанные шарики. Беседа переменила направление.

Мы слушали обычное дедовское ворчание и, улыбаясь, смотрели на стариков. Их жизнь, может и не самая легкая, но ведь счастливы они по-настоящему. О многих ли людях можно это сказать? Я снова перевела взгляд за окно. От щенка остался лишь хвост, его поглотили другие набежавшие облака.

Второе собеседование в компании тоже прошло удачно, и через неделю я приступила к работе. Разноплеменная компания пестрела людьми разных возрастов, национальностей и наречий. За одним столиком в буфете можно было увидеть светлоглазых блондинов из Скандинавии, курчавых романтичных греков, широкоскулых мексиканцев, чинных англичан. Со всех сторон доносились обрывки фраз на французском, испанском, итальянском и дюжине других языков, некоторые из которых я даже не могла сразу опознать. Атмосфера в рабочих группах была деловой, но спокойной и приятной. Я довольно быстро ухватила суть работы, которая заключалась в анализе информации, ее достоверности и отсеве зерен от плевел. Наш аналитический отдел был интернациональным. У меня было два руководителя. Андреас – молодой энергичный швед, шустро управлявшийся со всеми компьютерными программами, о существовании которых я до сих пор даже не догадывалась, мгновенно классифицирующий поступающие данные. Создавалось впечатление, что он играючи оперирует огромным количеством информации, в то время как мне казалось, что голова моя к вечеру становится похожей на абажур от торшера. Так же легко и изящно Андреас общался с окружающими. Едва завидев его высокую нескладную фигуру в непременном свободном балахоне, стянутые в хвост длинные волосы и белозубую улыбку, люди начинали улыбаться в ответ, приветливо махали руками, заговаривали с ним.

Второй начальницей была Фернанда, уроженка Валенсии. Всегда подтянутая, немного чопорная, она компенсировала свою молодость сдержанностью манер и демонстративной строгостью. Но первое впечатление было обманчивым. Познакомившись ближе, она раскрывалась для человека совсем с другой стороны. В ней преобладали интеллигентность, снисходительное отношение к человеческим слабостям и искренняя вера в то, что человечество в целом и его отдельные представители все еще могут стать лучше.

Я поладила с обоими. Это было важно, потому что внешне несложная работа была полна нюансов. К тому же пришлось освоить несколько компьютерных программ, которые требовали определенной практики. Впрочем, все это было вопросом времени и опыта. Поступающая информация была многоструктурной. Это утомляло, но, с другой стороны, мне нравилось это разнообразие. Через несколько дней работы я заметила, что начинаю информацию не столько анализировать, сколько чувствовать. Мне казалось, что я ощущаю, как включаются различные участки мозга и переваривают поступающие данные будто вне зависимости от моих действий. Иногда оставалось только получить готовый результат – принятое решение.

– Значит, ты попала сюда по назначению, – без тени иронии констатировала Фернанда. – Это признак таланта к аналитической работе.

С другими членами рабочей группы я также быстро завязала приятельские отношения. Все коллеги казались людьми весьма приятными. Было ли это свойством молодого коллектива, или результатом тщательного отбора кадров HR-отделом, об этом я не задумывалась. Главное, утром мне хотелось идти на работу.

От смены распорядка моей жизни больше всех страдал Финн. Он не привык и не любил оставаться один, поэтому теперь капризничал и всячески демонстрировал свою обиду. Я лишь посмеивалась, погружая руку в густую мягкую шерсть пса и щелкая его по пятнистому носу.

С детьми пока помогали бабушка с дедушкой.

Джанкарло, встречавший меня у дверей офиса после работы, глядя на пеструю толпу сослуживцев и чувствуя мое возбуждение, немного ревновал.

– Может, ты не хочешь, чтобы я встречал тебя здесь после работы? – спросил он как бы невзначай.

Я также невзначай возразила, что мне это как раз очень даже приятно, но причину вопроса поняла и решила быть повнимательнее к мужу в ближайшее время.

Примерно через две недели после начала работы в столовой на информационной доске я снова увидела то странное объявление, подобное которому висело прежде у входной двери.

В обеденный перерыв я поинтересовалась у Фернанды, кто он такой, этот ученый?

– О! Да ему впору фотографироваться на фоне своего величия. Он, знаешь ли, ведет серьезную научную деятельность, разрабатывает какой-то сложный проект. Я мало осведомлена, но раз уж владельцы компании финансируют его исследования, то здесь точно пахнет выдающимся открытием, а значит и большими прибылями в перспективе. По крайней мере такие ходят слухи.

– В какой сфере разработки?

– Вроде из области психологии. Видишь, сейчас его интересуют наши сны. Зачем они ему – не спрашивай, я не в курсе.

– А как он выглядит, этот Нуландер?

– Шутишь? Ты что, до сих пор не знаешь его в лицо? Вон же он, сидит в компании за столиком в центре. Тот, что в серой рубашке.

Пол Нуландер не производил впечатления потенциального обладателя Нобелевской премии. Честно сказать, он вообще особенного впечатления на меня не произвел. Лет сорока пяти, нет, скорее пятидесяти. Вот представьте себе, что перед вами Джеймс Белуши, но вы не знаете, что он и есть тот самый Джеймс Белуши. Лицо не особо примечательное. Разве что взгляд – спокойный, уверенный, не любопытствующий. Так смотрят самодостаточные, преуспевшие люди, которым уже никому ничего не надо доказывать. Из кармана рубашки выглядывают очки. Движения неторопливые, размеренные. На фоне суетливых собеседников, энергично жестикулировавших, он выглядел как альбатрос, мирно покачивающийся на волнах. Впрочем, чувство превосходства в нем тоже не проскальзывало. Аккуратен, опрятен. Короче говоря, классический университетский преподаватель средней руки. Что это все с ним так носятся?

Многие, видимо, впечатления мои не разделяли. Заинтересованные взгляды на него бросала не я одна, многие, судя по всему, очень хотели бы привлечь его внимание. Я отметила, что беседа за соседними столиками стала звучать громче и оживленнее.

После ланча я подошла к доске и еще раз перечитала объявление. Оно не показалось менее странным.

Почему нет? Я про себя пожала плечами. Воображение у меня развито даже чрезмерно. Уж мне-то не придется сочинять небылицы. Красочные сны снятся мне почти каждую ночь. Некоторые из них настолько сюжетны, что, проснувшись, я ощущаю себя так, будто только что вышла из кинотеатра. Содержание и настроение сновидений были разнообразными. Мне снились сны-переживания, сны-воспоминания, сны-кошмары, сны-лирические картинки и, даже, сны-шутки. Нужно всего лишь записать увиденное, ничего не приукрашивая.

Через два дня случай подвернулся. Сон был вовсе не из самых приятных. Но ощущался реальным настолько, что я чувствовала, как поднимаются волоски на коже, как сбивается ритм сердца, как пересыхает во рту.

Вторая мировая война. Территория, оккупированная немцами. Вроде бы Франция.

Я служу в каком-то театре, не знаю кем. Возвращаюсь вечером на службу и застаю кошмарные события в самом разгаре. Прямо в одной из гримерных проводят допросы. Дверь открывается, и из комнаты выходит одна из наших актрис. Несмотря на разбитую скулу и опухший подбородок, спину она держит ровно и спокойно смотрит прямо перед собой. Меня она не замечает, или делает вид, что не замечает. Я хочу окликнуть ее, но не решаюсь. В это самое время одна из молоденьких танцовщиц труппы, уже побывавшая в страшной комнате, тоже со следами побоев, и, сидевшая в коридоре, прислонившись к стене, с опустошенным взглядом, неожиданно поднимается и быстро идет к окну. Никто не успевает отреагировать, когда она забирается на подоконник, всего на миг замирает и, неловко взмахнув руками, исчезает в оконном проеме. Шок накрывает даже немецких солдат, дежурящих возле выхода.

Из гримерной выходит офицер, у него руки со вспухшими венами и глаза мертвой креветки. Он сообщает, что остальные работники будут вызваны завтра утром. Нас выгоняют на улицу.

Я прихожу домой. Мать что-то готовит на кухне. Она молча поворачивается ко мне. И лицо, и фигура совсем посторонней женщины, но я точно знаю, что это моя мать. Я ухожу в свою комнату и сажусь на кровать.

Я знаю, что они ищут меня. Парадокс сна в том, что я понимаю, что знаю какой-то секрет, или владею каким-то предметом, но понятия не имею чем именно. Наверное, для подсознания этот элемент не важен. Еще я уверена, что допроса я не выдержу. Я не очень-то умею скрывать свои чувства и мысли, и обязательно «расколюсь». Тот факт, что я не сумею выдать тайну потому, что просто не знаю в чем она заключается, не приносит мне облегчения. Это не послужит оправданием. И еще, я совершенно не переношу боли. Я вовсе не героиня. Чувствую себя абсолютно раздавленной, буквально размазанной по полу от безысходности ситуации. События развиваются сами собой без моего участия, их невозможно взять под контроль.

Я думаю о том, что было бы правильным бежать. Укрыться где-нибудь в деревне. Позвонить другу, он бесшабашен, и согласится вывезти меня из города. Хотя, наверняка, они все предусмотрели. Дороги перекрыты, за каждым ведется наблюдение. Все закончится тем, что я потяну за собой еще и приятеля. Я сумасшедше пытаюсь найти выход. Ладони покрываются потом, нервная дрожь леденит тело. Ужас сковывает мышцы. Полное оцепенение, только мозг работает лихорадочно. Я понимаю, что, даже если сумею исчезнуть и спрятаться, они найдут способ достать меня. Расправятся с матерью и другими членами семьи. Выхода нет.

Я поворачиваюсь лицом к окну и обреченно жду рассвета…