Глава 3. После уроков

Эдит перестала считать дни, теперь она считала часы до конца уроков. Это началось как-то незаметно. На следующий день после лягушки мистер Харт снова попросил её остаться. Она зашла в лабораторию, ожидая нового препарирования, но лягушки не было. Он протянул ей коробку с пробирками и стекло звякнуло, когда девочка взяла её в руки, попросил рассортировать по размерам. Ученица села за дальний стол, учитель работал за своим: писал, листал справочники, иногда подходил к шкафу с реактивами. Доставал склянку, подносил к свету, ставил обратно. Они молчали. Это было не то молчание, что у неё дома, тяжёлое, как мокрая одежда. Это молчание было лёгким, в нём можно было дышать.

На второй день Лоу перебирала образцы для гербария: сухие листья, приклеенные к картону, ломкие, пахнущие пылью и временем. Перед уходом мистер Харт спросил:

— Почему вы не рассказываете о травле? Директору, матери.

Эдит замерла с рюкзаком в руке. Переступила с ноги на ногу, кед скрипнул по линолеуму.

— Мать не слушает. Директору плевать, он до сих пор не запомнил моё имя.

Мужчина стоял у окна, спиной к ней, медленно проводил пальцем по краю стеклянной банки, потом повернулся.

— Значит, вы реалистка. Это полезное качество, — кивнул собеседник и вернулся к столу, ничего более не сказав.

На третий день она мыла лабораторную посуду. Вода была тёплой, мыло пахло хлоркой. Лоу тёрла колбу ёршиком — круговыми движениями, старательно. Харт подошёл неслышно, встал за спиной, и девочка вздрогнула, только когда он заговорил:

— Почему вы не даёте сдачи?

Эдит не обернулась, её руки продолжали двигаться — ёршик скользил по стеклу, вверх-вниз.

— Потому что бесполезно. Если ударю, то завтра будет хуже.

Он молчаливо стоял сзади, возможно смотрел на неё, школьнице стало даже неуютно в какой-то момент. Учитель взял с полки чистую пробирку, повертел в пальцах, возможно проверяя качество её работы и поставил обратно.

— Логично, — вновь кивнул мистер Харт. — Идите, на сегодня всё.

На четвёртый день был раствор для консервации. Учитель объяснял пропорции: формалин, вода, глицерин. Она записывала, карандаш скрипел о бумагу. Харт заглядывал в её записи через плечо, уже не так близко, как в первый раз, но достаточно, чтобы девочка снова чувствовала тепло его тела. Достаточно, чтобы дыхание сбивалось. Эдит перестала писать и замерла. Он отступил на шаг, ничего не сказав. Школьница выдохнула и продолжила записывать.

К пятому дню Лоу перестала спрашивать себя: «зачем?». Он зовёт — она идёт. Не потому что боится отказать. Не потому что надеется на что-то. Просто там, в лаборатории, она существует. Харт смотрит на неё и видит иногда разговаривает с ней, девочке этого было более чем достаточно.

На шестой день же всё пошло иначе. Эдит шла по коридору к лабораторному крылу, когда из-за поворота вывернула Бекка Фостер. Одна, без свиты, в руке банка колы, на лице кривая усмешка. Рыжая чёлка идеально уложена, юбка подвернута на два дюйма выше положенного. Она остановилась, загородив Лоу проход. Каблук цокнул о линолеум.

— О, бледная моль. Спешишь к своему другу?

Школьница остановилась, сказать ей было нечего. Бекка и не ждала ответа — ей нужна была реакция.

— Все уже заметили, что ты торчишь у Харта после уроков, — собеседница сделала глоток, не сводя с неё глаз и вытерла губы тыльной стороной ладони. — Думаешь, он на тебя запал? Серьёзно? — она усмехнулась и обвела её взглядом с головы до ног. — Ты себя в зеркале видела? Брекеты, очки, ни сисек, ни задницы. Кому ты нужна? Хотя может старый извращенец какой и позарится на тебя, а так без слёз не взглянешь. Убожество.

Эдит молчала. Слова Бекки для неё были как камни, уже знакомые, притёртые. Когда-то они её ранили, теперь просто падали и отскакивали. Она смотрела на хулиганку и думала о том, что через пять минут будет сидеть в лаборатории, и мистер Харт скажет: «Добрый вечер, Эдит», и этого ей как всегда будет достаточно.

Фостер сделала шаг вперёд. Медленно, почти лениво подняла банку над головой Лоу, жесть блеснула под лампой, и она наклонила.

Кола полилась на волосы, на лицо, потекла за воротник. Холодная, липкая. Куртка сразу намокла, пошла тёмными пятнами. Ледяная, липкая. Капли забарабанили по линолеуму у ног. Эдит стояла, опустив руки. Не отступила. Не закричала. Просто закрыла глаза и ждала.

Бекка отступила на шаг. Банка полетела в урну, гулкий стук о жестяной край. Ухмылка стала шире, но в глазах мелькнуло разочарование. Спектакль не удался. Жертва не дёргалась.

— Лоу, видок у тебя теперь, как у тряпки обоссанной, хотя ты всегда такая, — бросила хулиганка и с широкой улыбкой пошла по коридору.

Её каблуки простучали и стихли. Девочка открыла глаза и сняла очки. Стёкла были в коричневых разводах, дужка скользила в мокрых пальцах. Волосы прилипли к щекам и шее. Футболка насквозь мокрая, джинсы в тёмных пятнах. Липко. Холодно. Мерзко. Первая же мысль: домой. Нельзя идти в лабораторию, к нему в таком виде. Школьница повернулась к выходу и замерла. Мистер Харт стоял в дверях лабораторного крыла. Руки в карманах халата. Он смотрел на неё и Эдит впервые захотела, чтобы он не смотрел на неё.

Кровь отлила от лица. Видел. Всё видел. Как она стояла, как лилась кола, как она даже не шевельнулась. Она открыла рот, но слова застряли, в горле пересохло, кола склеила губы. Она облизнула их, сладко и противно в то же время. Что сказать? Что она не трусиха? Что она просто не хотела драки? Что она не слабая? Она сама не знала, кто она. Теперь точно решит, что она тряпка, что с ней можно делать что угодно, что она — никто.

Эдит уже сделала шаг назад, но Харт вынул руку из кармана. Сделал короткий, приглашающий жест.

— Идите сюда.

Голос учителя был ровный, никакого потрясения, никакой брезгливости. Ученица пошла к нему на ватных ногах. Она остановилась в шаге от него, от неё пахло карамелью и кислым. Харт оглядел девочку с головы до ног: мокрые пряди, бурые разводы на футболке, липкие руки. Задержал взгляд на её лице, на том, как дрожали губы.

— Идём.

Он развернулся и пошёл в лабораторию. Эдит последовала за ним, оставляя на полу липкие следы и тёмные отпечатки подошв.

В лаборатории мистер Харт подвёл её к раковине. Достал из шкафчика чистое белое полотенце, сложенное в квадрат. Протянул ей. Ткань коснулась её пальцев, мягкая и сухая.

— Снимите очки. Умойтесь. Полотенце можете не жалеть, — с холодным спокойствием сказал ей мужчина и отошёл.

Эдит взяла полотенце, прижала к груди. Пальцы дрожали. Она стянула очки, положила на край раковины, аккуратно, чтобы не упали. Стянула мокрую куртку, повесила на спинку стула. Открыла воду. Холодная. Набирала в ладони, плескала в лицо, тёрла щёки, лоб, шею. Кола смывалась, оставляя на коже ощущение липкой плёнки. Она тёрла сильнее. Полотенце намокло, пошло бурыми разводами. Пятна на белой ткани расползались, как чернила.

Харт стоял в стороне. Не смотрел на неё или делал вид, что не смотрит. Перебирал пробирки на стеллаже, стекло позвякивало. После открыл журнал, что-то отметил и ручка скрипнула. Дал ей время.

Когда ученица вытерлась, он подошёл и протянул ещё одно полотенце — сухое, такое же белое.

— Волосы.

Она принялась отжимать пряди. Скручивала в жгут, сжимала, вода капала на пол. Мистер Харт стоял рядом и смотрел. Не на мокрую одежду, на её лицо. На то, как она вытирается. На то, как двигаются её руки.

— Она часто это делает?

— Каждый день. По-разному, — ответила Эдит, не переставая вытирать волосы.

Мужчина взял с края раковины её очки. Достал из кармана халата платок, принялся протирать стёкла. Медленно, тщательно, круговыми движениями, как протирают линзы микроскопа. Пальцы двигались точно, без спешки.

— Вы сказали, давать сдачи бесполезно, — заговорил он, не поднимая глаз от очков. — Но ей не становится скучно. Прошло сколько уже, два года? А она продолжает.

Лоу сжала мокрое полотенце в руках.

— Не поэтому, — тихо произнесла школьница.

— А почему?

Девочка запнулась. Поднесла полотенце к лицу, потёрла щёку. Ткань пахла хлоркой, как и всё тут. Мысли путались. Она никогда не объясняла этого вслух, даже себе.

— Это как... — Лоу замолчала, подбирая слова. — Как замок. Если у меня есть замок на шкафчике, Бекка не может туда залезть. Но я не могу повесить замок на весь мир. Если я дам сдачи, придёт Дерек. Если дам Дереку, придёт кто-то постарше. Они не остановятся, пока я реагирую. Единственный способ — стать пустым местом. Пустое место нельзя ударить.

Харт поднёс очки к свету и проверил стёкла на просвет — ни развода.

— Вы не пустое место, Эдит, — протянул учитель ученице её очки.

Она взяла очки. Надела. Мир снова стал чётким, его лицо, его глаза, спокойные, без жалости. Дужка холодила висок. Эдит посмотрела на него сквозь чистые стёкла и не нашлась с ответом. В горле стоял ком.

— Спасибо, — выдавила из себя девочка.

Харт кивнул и отошёл к своему столу. Открыл журнал, перевернул страницу, взял ручку. Уже такое привычное, неизменное для неё движение.

— На сегодня всё. Можете идти.

Эдит задержалась, стояла, мяла в руках мокрое полотенце и ткань уже нагрелась от пальцев.

— Мистер Харт… — начала она робко и ей даже показалось, что голос дрогнул.

— Да?

— Почему вы всё это делаете? Пробирки, вопросы, полотенце. Зачем я вам? — спросила Лоу, искренне не понимая всего происходящего в последние дни.

Он сидел спиной к ней, не оборачиваясь. Ручка замерла над страницей. Потом он медленно повернулся на стуле, взгляд у него как обычно был изучающим и вызывал в ней неловкость.

— Потому что вы — интересный материал, Эдит. А интересный материал встречается редко. Очень редко. — он сделал паузу, следя за её мимикой, положил ручку на стол. — Я бы хотел продолжить наши занятия, более углублённо, за пределами школы. У меня дома есть кое-что, что может вас заинтересовать. Считайте это частным уроком.

— Что? — она моргнула, ожидала услышать, что угодно, кроме этого.

— Не здесь, — Харт взял из ящика стола небольшой блокнот в кожаной обложке, вырвал листок, ручка скрипнула на нём несколько слов и протянул ей. — Приходите в субботу. Если захотите.

Эдит взяла листок. Бумага была плотная, кремовая. Почерк мелкий, ровный. Адрес на окраине. Она смотрела на буквы и чувствовала, как внутри всё сжимается, не от страха, а от странного, острого предчувствия. Он позвал её домой. Взрослый мужчина. Учитель. Позвал к себе.

Харт смотрел на неё спокойно, не гипнотизировал, не уговаривал. Просто дал адрес, просто ждал ответа.

— Я приду, — сказала наконец Лоу.

— Я знаю, — кивнул он ей.

Губы дрогнули сами, она одёрнула себя, уткнулась взглядом в листок, прижала его к груди. «Что ты улыбаешься, дура?» Пальцы сжали бумагу, на кремовой поверхности осталась влажная складка. Школьница поправила очки и повернулась к двери. Куртка всё ещё была влажной, она надела её, не застёгивая

— До субботы, мистер Харт.

Учитель уже не смотрел на неё, его ручка снова скрипела по бумаге.

Эдит вышла в коридор. Листок в руке. Девочка шла по пустому коридору, считала шаги, и сердце колотилось где-то в горле. Двадцать восемь до поворота. Четырнадцать до лестницы. Она прижимала листок к груди и ничего не могла с этим поделать.

До субботы оставалось три дня. Лоу начала считать.