София пошевелилась. Сначала Мара заметила, как её рука скользнула по ткани комбинезона — нервный жест, которого она никогда раньше не замечала у навигатора. Потом Камара подняла руку. Формально, как на уроке, жесть, что был как характеристика гречанки. Джейд увидела, что её пальцы чуть дрожат.

— Я хочу сказать, — произнесла Камара своим обычным ровным голосом, но что-то в нём изменилось: он звучал на тон выше, на полтона напряжённее. — Потому что я, вероятно, та, кого здесь понимают меньше всего.

Джаспер перестал теребить кулон. Анника чуть повернула голову в сторону навигатора.

— Вы все считаете меня холодной, — продолжала гречанка. — Бесчувственной. Машиной для расчётов, — она говорила это не обвиняя, а констатируя, но в её голосе проскользнула нотка, которую Мара не смогла сразу распознать. Горечь? Усталость? — Я знаю это. Я слышала, как меня называют «ледяной королевой». Да, Джаспер, я слышала, и не надо извиняться, — говорившая выставила ладонь, останавливая его попытку возразить. — Это не оскорбление… это утверждение факта. Я действительно редко показываю эмоции.

Навигатор замолчала. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки — медленно, почти незаметно. Мара заметила, как напряглись суставы.

— Но то, что я не показываю эмоций, — сглотнув, продолжила София, — не означает, что я их не испытываю, — Камара говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто каждое стоило ей усилия. — Когда капитан Торрес умер... я не плакала. Я не кричала. Я не била кулаками в стену, как, наверное, хотелось бы. Я молча просчитывала траекторию падения. Это то, что я умею. Это то, что я делаю. Но внутри...

Она подняла руку и прижала ладонь к груди — к тому месту, где билось сердце. Жест был таким неожиданно человеческим, что у Мары сжалось горло.

— Внутри у меня была пустыня. Выжженная. Мёртвая. Я чувствовала себя так, будто что-то вырвали из меня с корнем, но я не могла понять, что именно и до сих пор не могу, — говорившая опустила руку, кулаки на коленях разжались, пальцы распрямились, легли плоско. — Это не отсутствие чувств. Это... неспособность их выразить. Это другое.

— Алекситимия, — тихо сказал Карим.

София кивнула. Её губы дрогнули, то ли попытка улыбнуться, то ли попытка сдержать что-то другое.

— Вы знаете. Конечно, вы знаете. Вы — врач, — она перевела дыхание. — Это не болезнь. Это особенность. Я родилась такой. В детстве я не понимала, почему другие дети плачут или смеются над тем, что мне кажется обычным. Почему моя мама обижалась, когда я не реагировала на её объятия, — Камара оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на голограмму луга. — Я научилась жить с этим. Научилась имитировать реакции, которые от меня ждут. Улыбаться, когда нужно улыбаться. Хмуриться, когда нужно хмуриться. Это как... как носить маску, и маска стала моим лицом.

Навигатор замолчала. Её взгляд всё ещё был прикован к лугу, к колышущейся траве, к жёлтым пятнам одуванчиков.

— Но сейчас...

Её голос дрогнул. Впервые. Мара, да и остальные сидевшие полукругом не верили своим ушам.

— Сейчас мне впервые в жизни хочется плакать… кричать... по-настоящему, — продолжила говорить София. — Не потому что так положено, не потому что этого ждут, а потому что мне больно. Мне настолько больно, что я не могу дышать. И я не могу. Я просто не могу заплакать, — она замолчала и подняла взгляд к потолку, крепко зажмурившись. — Это как стоять за стеклянной стеной и видеть, как мир рушится, но не иметь возможности коснуться его. Кричать и не слышать собственного голоса.

Камара замолчала. Её руки снова сжались в кулаки, но теперь она прижимала их к груди, как будто пыталась удержать что-то, что рвалось наружу.

Лиам, который всё это время сидел, вытирая глаза рукавом, вдруг потянулся к ней. Медленно, осторожно, как к дикому животному, которое может испугаться. Его ладонь легла на плечо Софии, легко, едва касаясь. Навигатор вздрогнула. Замерла. Но не отдёрнулась.

— Ты не одна за этой стеной, — сказал Чен тихо. — Мы тоже здесь. Просто чуть ближе к выходу.

Никто не засмеялся. Шутка была слишком серьёзной для смеха. Но София медленно, очень медленно подняла свою руку и накрыла ею ладонь Лиама. Всего на секунду и этого было достаточно.

— Спасибо, София, — сказал Карим, глаза у него блестели от влаги. — Это было важно. И для тебя, и для всех нас.

После Софии тишина стала другой — мягче, глубже. Как будто первые два признания пробили брешь в невидимой стене, разделявшей людей, и теперь через эту брешь сочилось что-то: тепло, свет, нежность.

Джаспер потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток. Его рука заметно дрожала.

— Я, — произнесла Анника.

Это было так неожиданно, что Джаспер поперхнулся и закашлялся. Лиам уронил руку с плеча Софии. Даже Карим, казалось, на мгновение потерял своё профессиональное спокойствие. Анника никогда не заговаривала первой. Никогда.

Она сидела в своём углу, прямая как струна, и смотрела на голографический луг. Её большой палец снова начал отбивать ритм по колену — раз-два-три, раз-два-три.

— Я хочу рассказать, почему я молчу, — сказала она, голос звучал ровно, но очень тихо, так тихо, что Маре пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. — Это не потому, что мне нечего сказать. Это потому, что слов слишком много.

Она замолчала. Джейд и остальные ожидали, что на этом всё и закончится. Анника часто ограничивалась одной фразой, но Вейкко продолжила, и каждое слово выходило из неё с усилием, как будто она вытаскивала гвозди из дерева.

— Когда я была маленькой, я говорилa. Много. Слишком много. Мама рассказывала, что я начала говорить раньше, чем ходить. Я могла болтать часами, обо всём подряд: о птицах, о звёздах, о том, как работает тостер, — она запнулась, и Мара увидела, как уголок её губ дрогнул то ли в улыбке, то ли в гримасе. — Но людям это не нравилось. Они говорили: «Тише, Анника. Успокойся. Не кричи. Не говори так быстро. Не говори так много. Помолчи хоть минуту». И я научилась. Я научилась молчать. Сначала минуту. Потом час. Потом день.

Финка перевела дыхание. Её руки, лежащие на коленях, перевернулись ладонями вверх — жест открытости, которого Мара никогда у неё не видела.

— Это было трудно. Очень трудно. Потому что внутри меня слова продолжали расти. Они накапливались, как вода за плотиной, но я не выпускала их и со временем я привыкла. Я научилась молчать так хорошо, что теперь мне трудно перестать.

Вейкко подняла глаза и посмотрела на свои руки — тонкие, с длинными пальцами, с въевшейся технической смазкой под ногтями. Техник потёрла один палец другим — привычный жест, который Мара видела сотни раз, но теперь он приобрёл новый смысл.

— Но здесь, на Авроре, молчание — не проблема. Здесь никто не говорит мне «успокойся». Здесь я могу просто быть. Делать свою работу. Слушать корабль. И этого достаточно. — девушка помолчала. — Почти.

Говорившая подняла глаза на Карима, потом перевела взгляд на Мару, потом — на всех остальных и в её светло-голубых глазах женщина увидела что-то, что редко там появлялось. Страх? Или надежду? Или и то, и другое?

— Почти, — повторила Анника. — Потому что иногда я думаю: что, если мы умрём? Что, если чёрная дыра поглотит нас, и никто так и не узнает, что я хотела сказать? Что, если все мои слова — все те слова, которые я копила годами, — останутся здесь, внутри меня, и растворятся вместе с кораблём? Это...

Техник замолчала. Её руки сжались в кулаки. А потом она сделала то, чего никто никогда не видел ранее за ней: Анника Вейкко ударила кулаком по колену — один раз, резко, отчаянно.

— Это страшно! — выкрикнула девушка, и её голос сорвался. — Это очень, очень страшно!

В зале стало тихо — так тихо, что Мара слышала собственное сердцебиение. Анника замерла, будто испугавшись собственного крика. Медленно, очень медленно она разжала кулаки и снова положила руки на колени, ладонями вниз. Её дыхание сбилось — она дышала часто и неглубоко, как после бега.

— Вот, — почти прошептала девушка. — Я сказала.

Карим встал. Не быстро, не резко — плавно, как поднимается солнце. Он подошёл к Аннике, не вплотную, на расстоянии вытянутой руки, давая ей пространство, и опустился на корточки, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её глазами.

— Этого достаточно, Анника, — сказал он. — Больше, чем достаточно. Ты слышишь? Ты сказала. Ты пробила плотину. И мы услышали. Мы все услышали.

Финка посмотрела на него. Потом на свои руки. Потом — медленно, очень медленно — её губы раздвинулись в улыбке. Неловкой, неуверенной, кривоватой. Но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, — прошептала она.

Карим кивнул и вернулся на своё место. Анника снова замерла, глядя на голографический луг, но что-то в ней изменилось: плечи чуть опустились, пальцы перестали отбивать ритм.

Джаспер заговорил без приглашения. Он просто начал, глядя не на кого-то конкретного, а куда-то в пол, в точку между стульями, где не было ничего, кроме серого металлического покрытия. Его голос звучал глухо, будто через толщу воды.

— Я не видел сестру перед отлётом, — сказал он, его рука привычно потянулась к кулону, вытащила его из-под комбинезона, пальцы сжали серебристый кружок. — Ну, то есть видел в последний раз, за день до старта, но не попрощался. Не по-настоящему. Я был зол. Очень зол. Она прошла все тесты, все отборы, все медицинские комиссии — она была лучшей из нашей группы, я не преувеличиваю. Её взяли бы на любой корабль, на любую миссию, а в последний момент она сказала: «Я остаюсь».

Он замолчал. Пальцы сжимали кулон так сильно, что побелели суставы. Мара видела, как пульсирует жилка на его виске.

— Я орал на неё, — продолжил он тише. — Кричал. Сказал, что она дура. Сказал, что она предаёт семью, предаёт меня, предаёт всё, ради чего мы работали. Сказал... — парень запнулся и провёл ладонью по лицу, растирая глаза — резко, почти грубо. — Я сказал, что видеть её не хочу… что она для меня умерла в тот день.

Джаспер замолчал. В зале повисла такая тишина, что Маре казалось — она слышит, как бьётся его сердце.

— Я не должен был этого говорить, — прошептал он. — Это было самое худшее, что я мог сказать. Самое жестокое. Я понял это в ту же секунду, как слова вылетели. Увидел её лицо, — Кейн поднял глаза и посмотрел прямо перед собой, но взгляд был отсутствующим, устремлённым в прошлое. — Она не заплакала. Эшли никогда не плакала, она была сильнее меня, но что-то в её глазах... погасло. Как будто я выключил свет. Как будто я убил что-то живое внутри неё.

Парень открыл кулон. Внутри была крошечная голограмма — двое детей, веснушчатые, смеются на пляже. Мара увидела, как по лицу Джаспера пробежала тень улыбки — и тут же исчезла, смытая новой волной боли.

— Эшли дала мне это в день отлёта, — сказал австралиец. — Пришла в мою каюту. Я не хотел открывать дверь. Слышал, как она стучит, но не открывал. Думал, уйдёт, а она стояла и стояла — час, два, я не знаю сколько. Когда я наконец открыл, она молча вложила кулон мне в ладонь, сжала мои пальцы вокруг него и ушла. Даже не посмотрела. А я... я швырнул его в угол каюты, забыл. Нашёл уже на орбите, когда разбирал вещи. Сидел, смотрел на эту голограмму и плакал. Впервые с детства

Кейн захлопнул кулон и сжал его в кулаке. Его плечи тряслись, он плакал, беззвучно, не вытирая слёз. Они катились по его веснушчатым щекам и капали на серый комбинезон.

— Она была права, — выдавил Джаспер. — Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы летим к звёздам, которых никогда не достигнем. Я не знаю, кто из нас сделал правильный выбор. Может быть, она. Может быть, я. Может быть, никто.

Он поднял голову и посмотрел на Карима. Его лицо было мокрым, глаза красными, но он не отводил взгляда.

— Ты думаешь о ней? — спросил доктор мягко.

— Каждый день, — парень разжал кулак и посмотрел на кулон в своей ладони, маленький серебристый кружок, в котором поместилась целая жизнь. — Каждую ночь перед сном я открываю его и говорю: «Прости, Эшли. Я был дураком. Я был последним дураком». А потом закрываю и пытаюсь уснуть. Иногда получается. Чаще нет.

Говоривший убрал кулон обратно под комбинезон и прижал ладонь к груди, туда, где он лежал. Его пальцы чуть заметно дрожали.

— Я никому этого не рассказывал, — сказал он. — Думал, что если расскажу, станет только хуже. Что слова сделают это настоящим. А пока я молчу — это как будто не совсем правда. Глупо, да?

— Нет, — мягко произнёс Карим, он покачал головой медленно, тяжело. — Не глупо. По-человечески.

Джаспер кивнул, не поднимая глаз. Его ладонь всё ещё была прижата к груди, туда, где под тканью комбинезона лежал кулон с голограммой сестры.

Мара смотрела на него и впервые за всё время увидела не шутника, не связиста, не человека, который прячется за маской иронии. Она увидела мальчика, который потерял сестру. Который накричал на неё перед разлукой и теперь нёс эту вину через всю галактику, через десятки световых лет пустоты, через бездну, у которой нет конца.

— Она простила тебя, — вдруг сказала Анника.

Все повернулись к ней. Техник всё ещё сидела в своём углу, но теперь её глаза были устремлены прямо на Джаспера — не мимо, не сквозь, а прямо на него.

— Что? — переспросил он, поднимая голову, его голос дрогнул.

— Твоя сестра. Она простила тебя, — голос Вейкко звучал тихо, но уверенно, так же, как когда девушка докладывала о состоянии систем корабля. — Эшли дала тебе кулон. Она пришла к твоей двери и ждала — час, два, ты сам сказал. Она не стала бы этого делать, если бы не простила. Люди не ждут под дверью тех, кого не простили.

Джаспер смотрел на неё долго, очень долго. Его лицо менялось — недоверие, надежда, боль, снова надежда. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Просто сидел и смотрел на Аннику, а она смотрела на него не отводя глаз, не прячась. Потом он улыбнулся. Слабо, едва заметно, дрожащими губами, но это была настоящая улыбка.

— Спасибо, Анника, — прошептал он. — Спасибо.

Финка кивнула, коротко, один раз и снова перевела взгляд на голограмму луга.

Карим посмотрел на Мару.

Норвежка знала, что этот момент наступит. Знала, что после всех признаний, после всех откровений — Лиама с его родителями, Софии с её стеклянной стеной, Анники с её запертыми словами, Джаспера с его сестрой — очередь неизбежно дойдёт до неё, но всё равно оказалась не готова. Её ладони вспотели; Джейд вытерла их о колени, но это не помогло. Сердце колотилось где-то в горле.

— Мара? — мягко произнёс Карим. — Ты хочешь что-нибудь сказать?

Женщина хотела отказаться. Слова уже вертелись на языке: «Я в порядке, давайте сосредоточимся на других». Старая привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Капитан не показывает слабости. Командир не плачет. Лидер держит удар. Но что-то удержало её. Может быть, красные глаза Лиама — он всё ещё вытирал их рукавом, не стесняясь. Может быть, сутулые плечи Джаспера — он до сих пор прижимал ладонь к груди, там, где лежал кулон сестры. Может быть, тот факт, что даже Анника, молчаливая Анника, смогла найти слова и даже ударила кулаком по колену от избытка чувств. Если они смогли — почему она не может?