Глава 6. Групповой сеанс

Медицинский отсек «Авроры» никогда не был рассчитан на групповую терапию. Когда корабль проектировали на орбитальных верфях Земли, его создатели исходили из предположения, что двадцать четыре члена бодрствующего экипажа — это профессионалы высочайшего уровня, прошедшие многолетнюю психологическую подготовку и способные справляться со стрессом самостоятельно. Максимум, что предусматривалось — индивидуальные консультации с бортовым врачом, и то в случае крайней необходимости. Никто не предполагал, что этим профессионалам придётся провести десять лет в гравитационном захвате чёрной дыры. Никто не предполагал, что капитан застрелится в первые часы катастрофы. Никто не предполагал, что групповые сеансы психологической поддержки могут стать такой же рутиной, как проверка систем жизнеобеспечения.

Карим Амин, впрочем, подошёл к делу со свойственной ему обстоятельностью. Он переоборудовал реабилитационную зону медицинского отсека, ту самую, где обычно проходили посткриогенное восстановление, в некое подобие терапевтического пространства. Убрал медицинские кушетки и диагностические мониторы, заменив их обычными стульями, расставленными кругом. В центре поставил небольшой столик с графином синтетической воды и стаканами. На стены повесил голографические репродукции земных пейзажей. Он включал их по очереди, чтобы создать у людей иллюзию открытого пространства, которого им так не хватало в металлических коридорах.

Сегодня на голограммах был луг. Зелёный, бескрайний, с жёлтыми пятнами цветущих одуванчиков и синей полоской неба на горизонте. Настоящая Земля — не та, мёртвая, оставшаяся в десятках световых лет, а та, из снов, из воспоминаний, из детства. В углу голограммы ветер слегка колыхал траву, едва заметно, но достаточно, чтобы создать ощущение жизни.

Джейд вошла первой. Она специально пришла за пятнадцать минут до начала, чтобы освоиться, привыкнуть к пространству. При виде голографического луга норвежка замерла на пороге, её рука сама собой потянулась к дверному косяку, пальцы сжали холодный металл. Запахло чем-то... нет, не запахло, конечно, вентиляция «Авроры» не умела имитировать запахи, но ей показалось, что она чувствует аромат скошенной травы. Тёплой, летней, нагретой солнцем. Женщина тряхнула головой, отгоняя наваждение, и вошла. Она не любила групповые мероприятия. Она вообще не любила быть среди людей без чётко определённой цели: совещания, брифинга, оперативного плана. Просто сидеть в кругу и говорить о чувствах казалось ей чем-то противоестественным, почти неприличным, как стоять голой перед незнакомцами. Но Мара обещала Кариму и обещала себе.

Доктор уже был там — проверял расстановку стульев, хотя расставлять их было не нужно: полукруг был идеально ровным, Карим постарался, поправлял их на миллиметр-другой, и Мара поняла, что тот волнуется. Волнуется не меньше, чем она сама.

— Ты рано, — сказал Амин, оборачиваясь, и его бородатое лицо осветилось тёплой улыбкой.

— Ты тоже.

— Я всегда рано. Это моя работа, — врач жестом пригласил её садиться. — Выбирай любое место. Сегодня нет субординации. Только круг.

Джейд выбрала стул ближе к двери — не из страха, а из привычки всегда держать выход в поле зрения. Старая военная привычка, въевшаяся в подкорку за двенадцать лет службы. Женщина села, положила руки на колени, потом убрала их, скрестила на груди, потом снова опустила. Поймала себя на мысли, что нервно постукивает носком ботинка по полу, и заставила себя замереть.

— Сколько человек будет? — спросила она.

— Все, кто захочет. Я разослал приглашение, но обязаловки нет. Групповая терапия работает только тогда, когда люди приходят добровольно.

— А если никто не придёт?

— Придут, — Карим налил себе стакан воды из графина, сделал глоток. — За год я достаточно изучил наш экипаж, им нужно выговориться. Просто они пока об этом не знают.

Первым из офицеров пришёл Лиам. Инженер вошёл своей обычной стремительной походкой, но у двери резко замедлился. Оглядел зал, голографический луг на стенах, круг стульев и его лицо на мгновение стало растерянным, почти детским. Он провёл ладонью по взъерошенным волосам, отчего они встали дыбом ещё больше.

— Ух ты, — воскликнул инженер. — А я думал, тут будут кушетки. Как у психоаналитиков в старых фильмах. Знаете, ложишься так, смотришь в потолок, а он тебе: «Расскажите о своей матери».

— Кушетки остались в прошлом веке, — отозвался Карим, и в его голосе промелькнула смешинка. — Садись, Лиам. Выбирай любое место.

Чен выбрал стул напротив Мары. Сел, сложил руки на коленях, потом убрал их, потянулся к графину, налил себе воды, сделал глоток, поставил стакан обратно, снова сложил руки. Его обычная энергия, такая уместная в техническом отсеке, здесь казалась избыточной, почти лихорадочной. Мара видела, как его пальцы выбивают дробь по колену — быстро, нервно.

— Я никогда не был на групповой терапии, — признался он внезапно. — В Шанхае это было не очень принято. Моя бабушка говорила: «Лиам, не выноси сор из избы». А на флоте...

— На флоте принято всё держать в себе, пока не взорвёшься, — закончил доктор. — Я знаю. Поэтому мы здесь.

Следом пришла София. Навигатор, как всегда, двигалась бесшумно, казалось, она не шла, а скользила. Она замерла в дверях, и её острый взгляд обвёл зал: стулья, голограммы, лица. Мара заметила, как на мгновение задержался взгляд Камары на луговых цветах. Что-то дрогнуло в её лице, едва уловимо, как рябь на воде и тут же исчезло.

Гречанка не выглядела удивлённой или неловкой. София просто оценила обстановку, кивнула Кариму, выбрала место между Лиамом и дверью и села, выпрямив спину так, будто находилась на официальном приёме, а не на групповой терапии на обречённом корабле.

— Голограммы — хорошая идея, — сказала она ровным голосом. — Луг. Он настоящий или синтезированный?

— Настоящий, — ответил Амин. — Снято в Альпах за два года до старта. Один из последних архивов Европейского географического общества.

— Хорошо, — навигатор чуть склонила голову, рассматривая изображение. — Фальшивка была бы заметна. У синтезированных изображений неправильная текстура травы на среднем плане. Слишком однородная.

Джейд усмехнулась про себя. София оставалась Софией, даже на краю чёрной дыры она оценивала точность данных. В этой оценке было что-то почти трогательное, как будто точность голограммы была для неё якорем, чем-то, за что можно уцепиться в мире, который рушился.

Джаспер пришёл четвёртым. Он вошёл медленно, почти вяло, но Мара заметила перемены: синяки под глазами почти исчезли, плечи распрямились. Он больше не выглядел, как человек, который не спит неделями, но пальцы всё ещё теребили цепочку серебристого кулона, спрятанного под комбинезоном — привычный жест, которого парень, кажется, даже не осознавал.

Кейн выбрал стул рядом с Марой. Сел, откинулся на спинку, вытянул ноги, потом снова подобрал их. Провёл ладонью по лицу, жест усталости, ставший привычным.

— Привет, капитан, — сказал он тихо.

— Привет, Джаспер, — кивнула ему Джейд и её голос показался ей слишком натянутым.

— Ты как?

Норвежка хотела ответить стандартное «нормально», но что-то остановило. Может быть, этот луг на стенах. Может быть, искренность, которая уже начала разливаться в воздухе.

— Волнуюсь, — честно сказала она.

Австралиец кивнул, как будто это был самый правильный ответ.

— И я, — он вытащил кулон из-под комбинезона, повертел в пальцах, спрятал обратно. — Но, знаешь, это даже приятно. Давно я не волновался из-за того, что не связано со смертью.

Анника пришла последней — и это было неожиданностью. Мара думала, что техник вообще не появится. Вейкко избегала групповых мероприятий так же, как избегала лишних слов. В столовой девушка всегда садилась в углу, спиной к стене. На совещаниях стояла у двери, готовая уйти в любой момент. Даже сейчас, входя в зал, она двигалась так, будто каждое движение требовало от неё сознательного усилия: шаг, остановка, взгляд по сторонам, ещё шаг.

Но она пришла. Вошла своим обычным бесшумным шагом, села на самый дальний стул, в углу, и замерла, глядя прямо перед собой. Руки легли на колени ладонями вниз — спокойно, неподвижно. Только большой палец правой руки ритмично постукивал по колену: раз-два-три, раз-два-три. Она считала. Или успокаивала себя. Или и то, и другое.

Карим посмотрел на Аннику, встретился с ней взглядом и чуть заметно кивнул — не как врач пациенту, а как человек человеку. «Я рад, что ты здесь». Финка не ответила, но её палец перестал стучать.

Доктор дождался, пока все рассядутся, и начал. Он не встал, остался сидеть, чуть подавшись вперёд, положив руки на колени.

— Прежде всего, спасибо, что пришли, — произнёс он, и его голос звучал иначе, чем на совещаниях: мягче, теплее, без командирских ноток. — Это не военный брифинг и не техническое совещание. Здесь нет правильных и неправильных ответов. Здесь нет субординации. Есть только мы — люди, которые оказались в очень трудной ситуации и пытаются с ней справиться.

Он сделал паузу, обвёл взглядом круг. Никто не отвёл глаз, даже Анника.

— Я знаю, что многим из вас трудно. Я вижу это каждый день — как врач и как человек. Я вижу это по вашим лицам, по тому, как вы едите, как вы спите, как вы смотрите в иллюминатор. Я знаю, что мы все устали. Знаю, что некоторые из вас уже не верят в спасение, — его взгляд на мгновение задержался на Софии, потом на Джаспере. — Это нормально. Это человеческая реакция на нечеловеческие обстоятельства.

— Что ты предлагаешь? — спросила Камара, и в её голосе не было ни вызова, ни скептицизма, просто желание понять.

Она наклонилась вперёд, и это движение было таким непривычным для всегда сдержанной навигатора, что Мара заметила его сразу.

— Я предлагаю говорить, — Амин развёл руками, и этот жест был почти извиняющимся, как будто он просил прощения за то, что предлагает такую простую вещь. — Просто говорить. О том, что вы чувствуете. О том, чего боитесь. О том, что помните. О том, на что надеетесь. Не для протокола. Не для отчёта. Для себя и для тех, кто сидит рядом.

— Это поможет? — спросил Джаспер.

Его рука снова потянулась к кулону, пальцы сомкнулись на серебристой цепочке. Голос прозвучал хрипло, он откашлялся. В его глазах мелькнуло что-то, что Мара не видела в них с момента катастрофы. Надежда? Или отчаянное желание поверить?

— Поможет, — твёрдо сказал Карим. — Не решит проблему чёрной дыры. Не заменит расчёты Софии или ремонт Лиама. Но поможет нам остаться людьми. А это — самое важное, что у нас есть.

В зале повисла тишина, но это была не та напряжённая тишина, что царила на совещаниях. Это была тишина ожидания, как перед грозой, когда воздух сгущается и всё замирает в предчувствии.

Лиам поёрзал на стуле. Потом ещё раз. Потом резко выдохнул так, будто перед прыжком в воду.

— Я хочу начать первым, — сказал он.

Все повернулись к нему. Мара увидела, как удивлённо приподнялась бровь Софии, как Джаспер перестал теребить кулон, как Анника чуть наклонила голову — её обычный жест внимания.

— Я... — Чен осёкся и рассмеялся, нервно, коротко, совсем на себя не похоже. — Чёрт. Я думал, будет легче. Я репетировал. В душе. Как дурак.

— Ты не дурак, — мягко сказал Карим. — И репетировать не нужно. Просто начни. С любого слова.

Инженер глубоко вздохнул и сцепил руки в замок — Мара заметила, как напряглись пальцы

— Вы все знаете меня как оптимиста, — начал он с нервной усмешкой. — Как человека, который всегда говорит «мы справимся». Который улыбается и шутит даже тогда, когда всё идёт к чертям и это правда — я всегда так говорю. Я так думаю. Я правда верю, что мы найдём выход. Но...

Инженер замолчал. Тишина висела долгой, тягучей паузой. Мара заметила, как Лиам перевёл взгляд на голографический луг и задержал его там, на колышущейся траве. Его кадык дрогнул, он сглотнул.

— Но есть и обратная сторона, — продолжил китаец наконец, и голос его стал ниже, глуше. — Каждую ночь, когда я ложусь спать, я вижу одно и то же. Шанхай. Мой дом. Улицу, на которой я вырос — старый квартал, там ещё пахло жареным маслом и специями. Маленькую лапшичную на углу — «дядюшка Ван», он готовил лучшую лапшу в городе, я не преувеличиваю, я проверял, я объездил полмира и не нашёл ничего похожего.

Инженер говорил, и его руки ожили, они рисовали в воздухе улицу, лавку, дымящиеся миски.

— И моих родителей. Они стоят на пороге нашего дома и машут мне. Отец держит маму за плечи… у неё всегда слабые колени, она не могла долго стоять, и они улыбаются. Они всегда улыбались, даже когда было трудно, а я улетаю от них в небо, и они становятся всё меньше и меньше, и меньше...

Его голос дрогнул и сорвался. Лиам замолчал и закрыл лицо ладонями — не театрально, а как-то по-детски, будто прячась от мира. Его плечи затряслись. Мара услышала, как он судорожно втягивает воздух сквозь пальцы.

Джаспер отвёл взгляд. София замерла. Анника перестала дышать, её палец застыл на полпути к колену. А Карим просто сидел и ждал. Он не бросался утешать — он знал, что иногда слова должны выйти сами.

— Они не прошли отбор, — выдавил Чен, отнимая руки от лица, его глаза покраснели, но он не вытирал их. — Ни по возрасту, ни по здоровью. Отец сказал: «Сынок, это твой шанс. Лети. Мы будем смотреть на звёзды и знать, что ты там». А мама просто плакала. Молча. Она всегда плакала молча, чтобы не расстраивать нас.

Он снова замолчал, уставившись в пол. Его руки безвольно лежали на коленях, ладонями вверх — жест капитуляции.

— Я не рассказывал это никому, — сказал он тихо. — Потому что я — оптимист. Потому что я — инженер. Потому что моя работа — чинить вещи, а не плакать. Я не имею права расклеиваться. Если я расклеюсь, кто будет чинить корабль? Но иногда... — его голос снова дрогнул. — Иногда я просыпаюсь среди ночи и не могу дышать. Как будто чёрная дыра уже здесь, уже затянула меня, и нет никакого выхода. Как будто я уже умер, а они… они остались там, на Земле, и даже не знают, что со мной случилось.

Говоривший замолчал и опустил голову. Его плечи опустились, с них будто свалилась невидимая тяжесть.

Карим дал тишине побыть ещё несколько секунд. Потом поднялся, медленно, без резких движений, — подошёл к Лиаму и просто положил руку ему на плечо. Не как врач, как друг.

— Спасибо, Лиам, — сказал он. — Это было смело.

— Смело? — переспросил инженер, поднимая глаза, его лицо было мокрым, но он уже не прятался. — Мне кажется, я просто расплакался перед всеми как ребёнок.

— Именно это и есть смелость, — доктор сжал его плечо и отпустил. — Показать свою уязвимость труднее, чем починить двигатель. Ты знаешь это и теперь мы все это знаем.

Амин вернулся на своё место и обвёл взглядом круг.

— Кто хочет следующим?

Повисла пауза, долгая, наполненная. Не неловкая, а какая-то задумчивая, как будто слова Лиама всё ещё висели в воздухе, и каждый примерял их к себе.