Запись в бортовой журнал: Конец первого года

Пишет и.о. капитана Мара Джейд.

Год первый завершён. Триста шестьдесят пять стандартных суток с момента захвата. Триста шестьдесят пять дней, которые изменили всё. Когда я пишу эти строки, я сижу в своей каюте. За иллюминатором та же чернота, что и год назад, но теперь она кажется мне не чужой. Она стала частью нашего мира, нашего крошечного мира, зажатого между четырьмя переборками на пороге небытия.

Я помню тот первый день. Помню вой сирены, холодный пол под босыми ногами, запах кордита на мостике. Помню тело Элиаса то, что от него осталось. Помню его сообщение: «Ты справишься. Ты лучше меня».

Тогда эти слова казались мне насмешкой. Сейчас… не знаю. Может быть, он действительно в это верил. Может быть, он видел во мне то, чего я сама в себе не видела.

Я до сих пор не сменила шевроны. Карим говорит, что это форма отрицания. Что я не позволяю себе стать капитаном, потому что это означало бы принять смерть Торреса окончательно. Доктор, наверное, прав — он обычно прав в таких вещах, но я всё равно не готова. Может быть, через год. Может быть, через два. Может быть, никогда…

Но я продолжаю делать то, что должна.

За этот год мы прошли через многое. Три выхода в открытый космос и каждый раз я думала, что моё сердце остановится. Лиам и Анника работали на грани возможного, и я бесконечно благодарна им за мужество. Заменены три маневровых двигателя из восьми, остальные пять пока держатся, но Чен говорит, что к манёвру нужно провести полную диагностику всех систем.

София построила сорок две модели — последняя даёт тридцать четыре процента успеха. Тридцать четыре процента — это мало для спокойствия, но достаточно для надежды.

Но главное открытие она сделала, когда пересчитала параметры самой дыры. Первые данные — те, что мы получили в час катастрофы, — были неточными. Автоматика зафиксировала массу в сорок солнечных, и мы исходили из этого. София перепроверила. Ошибка. Дыра оказалась сверхмассивной — сорок миллионов солнечных. Это значит, что приливные силы нарастают гораздо медленнее, чем мы боялись. Корабль не разорвёт на куски за несколько минут до горизонта. Исхода это не меняет. Но меняет всё — у нас действительно есть десять лет не на спасение, а на жизнь.

Карим провёл полное обследование экипажа. Отчёт лежит у меня на планшете, я изучила его от корки до корки. Мы держимся, но он предупреждает: это пока. Дальше будет труднее.

Джаспер перестал шутить и знаете — я скучаю по его шуткам. Даже по самым глупым, но я понимаю, это было частью его прошлой жизни. Теперь у нас новая жизнь. Другая. В этой новой жизни Кейн научился слушать и это, возможно, важнее любых шуток.

Анника сегодня сказала: «Я помню снег». Три слова, но я не могу вспоминать их без дрожи. Потому что за этими тремя словами — всё, что мы потеряли. Вся наша планета. Вся наша история. Всё, чем мы были.

Сегодня мы собрались в гидропонном саду. Джаспер назвал это «днём Земли». Мы вспоминали. Карим читал стихи на арабском. Лиам плакал, рассказывая о Шанхае. София рассказала об Акрополе, и в её голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Тепло? Тоска? Не знаю, но это было прекрасно.

Маркус Вебер — техник из второго отсека, тот самый, которого доктор отметил как самого нестабильного, подарил мне стихи. Неуклюжие, несовершенные, но настоящие. Я храню этот листок бумаги в нагрудном кармане. Как символ того, что даже в самой глубокой тьме можно создать что-то живое.

Я много думала об Торресе в последние месяцы. Я прочитала все его личные записи. Те, что он оставил в планшете. Те, что не предназначались для чужих глаз. Он был сломлен задолго до того, как чёрная дыра появилась в нашей жизни. Потеря жены и сына сломала его, Элиас просто не показывал этого. Носил свою боль внутри, как яд, и этот яд медленно убивал его. Дыра стала лишь поводом. Последней каплей. Катализатором.

Но теперь я знаю то, чего не знал он. Автоматика ошиблась. Он думал, что корабль разорвёт за часы. Он принял решение, исходя из неверных данных. Если бы у него было то, что есть у нас — знание, что впереди десять лет, может быть, он остался бы. Может быть, нет. Этого уже не узнать, но я больше не виню его за поспешность. Я просто жалею, что он не пересчитал.

Он написал, что любил меня. Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как пережить признание, которое пришло слишком поздно. Но я знаю одно: я не повторю его путь. Я не дам одиночеству убить меня. У меня есть команда. У меня есть цель. У меня есть шанс — пусть даже такой небольшой.

Впереди второй год. Год решающего манёвра. Год, который покажет, есть ли у нас будущее или мы просто отсрочили неизбежное.

Я боюсь. Но я готова.

Элиас, если ты меня слышишь… где бы ты ни был… хех… говорю уже, как религиозная… знай: я всё ещё злюсь на тебя. Но начинаю понимать. И, возможно, когда-нибудь я смогу простить, а пока — я веду твой корабль дальше.

Мара Джейд.

И.о. капитана «Авроры».

Конец первого года.

Глава 5. Подготовка

Второй год начался не с сирены, не с аварийного сигнала, не с крика. Он начался с тишины. С той самой, которая наступает после того, как всё уже случилось, и остаётся только жить дальше.

Мара проснулась раньше обычного, за три часа до начала утренней вахты. Она лежала в своей каюте, глядя в потолок, и прислушивалась к звукам «Авроры». Гул систем жизнеобеспечения, похожий на дыхание спящего великана. Ритмичный стук гидропонных насосов где-то на нижних палубах. Далёкий, едва слышный рокот реактора, сердце корабля, которое не останавливалось ни на секунду все эти тридцать два года. Корабль жил. Дышал. Ждал.

Прошёл ровно год и один день с момента катастрофы. Год и один день с тех пор, как Элиас Торрес прижал бластер к нёбу и нажал на спуск. Год и один день с тех пор, как вселенная сжалась до размеров чёрного диска за иллюминатором.

Норвежка села на койке и привычным жестом потянулась к планшету. Проверила сводки: криосекторы — норма, двигатели — норма, системы жизнеобеспечения — норма. Двадцать три человека в бодрствующем состоянии, из них семнадцать — младший состав. Почти двести тысяч в криосне. Чёрная дыра на прежнем месте, стала чуть больше в иллюминаторе. Всё как всегда и всё по-другому.

Джейд встала и подошла к зеркалу. За прошедший год она привыкла к своему отражению: к заострившимся скулам; к седине, которая начала пробиваться на висках, совсем немного, всего несколько нитей, но она их замечала; к постоянным теням под глазами, которые не исчезали даже после восьмичасового сна, предписанного Каримом. Ей было тридцать восемь стандартных лет. Выглядела она… значительно старше.

«Так выглядит человек, который год прожил на краю чёрной дыры», — подумала женщина и тут же поправила себя. — «Так выглядит человек, который год ведёт корабль через бездну».

Разница была существенной, на её взгляд.

Она оделась быстрее обычного. Комбинезон — всё тот же, серый, с нашивкой «Аврора» и знаками различия старшего помощника на воротнике. Мара по-прежнему не сменила их и, кажется, уже сроднилась с этой мыслью. Волосы собрала в тугой узел, не хвост, а именно узел, строгий, почти военный. Сегодня был важный день, и она хотела выглядеть соответственно. Сегодня они начинали подготовку к манёвру.

Не теоретическую, её они вели весь первый год. Не моделирование, этим занималась София, и её моделей уже хватило бы на небольшую библиотеку. Нет. Сегодня начиналась практическая подготовка. Полная диагностика всех систем. Тренировки экипажа. Протоколы действий в нештатных ситуациях. Всё то, что должно было превратить тридцать четыре процента успеха хотя бы в тридцать пять.

Мостик «Авроры» за прошедший год изменился неуловимо, но заметно для тех, кто проводил здесь каждый день. Кровь Торреса давно отмыли, ещё в первые сутки. Кресло капитана заменили на точно такое же, стандартное, с высокой спинкой и подлокотниками, обитое чёрной синтетической кожей. Мара по-прежнему не садилась в него. Она занимала место за тактическим пультом, или сидела за навигационной консолью, или просто ходила, отдавая распоряжения на ходу. Капитанское кресло оставалось пустым — напоминание, молчаливый укор, вопрос без ответа.

София уже была на месте. Она сидела за навигационной консолью, самой сложной, с тремя голографическими экранами и двенадцатью тактильными панелями. Перед ней медленно вращалась трёхмерная модель системы «Аврора — чёрная дыра», теперь уже не просто схема, а живая, постоянно обновляющаяся карта гравитационных полей, аккреционных потоков и зон стабильности.

— Ты рано, — сказала Мара, подходя.

— Ты тоже, — ответила Камара, не оборачиваясь, её пальцы скользили по сенсорам, выхватывая данные. — Я пересчитывала модель. Сорок третья. Учла новый фактор — неравномерность аккреционного диска в третьем квадранте. Это может дать нам дополнительные ноль две десятых процента в следующем окне.

— Ноль две десятых, — повторила норвежка. — Это стоит бессонной ночи?

— В нашем положении — да.

Джейд не стала спорить. Она знала этот взгляд — сосредоточенный, почти одержимый. Гречанка работала с той же интенсивностью, что и Лиам, но по-другому. Инженер сублимировал страх в физический труд: ремонт, настройку, тестирование. Навигатор сублимировала его в цифры. Для неё каждая сотая процента была победой над хаосом.

— Расскажешь на общем собрании, — сказала женщина. — Через час. Конференц-зал.

София кивнула, не отрываясь от экрана.

Лиам и Анника пришли в конференц-зал последними — и это было на них не похоже. Обычно инженер и техник появлялись первыми, уже с готовыми схемами и расчётами, но сегодня они задержались, по их лицам было видно — не просто так.

— Прошу прощения за опоздание, — выдохнул Чен, плюхаясь в кресло и машинально потирая плечо. — Проводили диагностику маршевых двигателей. Второй контур охлаждения показал отклонение в ноль три процента от нормы.

— Это критично? — спросила Мара.

— Пока нет, но если отклонение будет расти, может стать проблемой при манёвре. Мы с Анникой предлагаем заменить фильтры охлаждающей жидкости, займёт около двух недель.

— Две недели, — задумчиво произнесла Джейд. — У нас есть запас по времени?

— Да, — ответила Камара, не поднимая глаз от планшета. — До ближайшего окна пятьдесят два дня. Следующее через восемьдесят семь. Мы можем использовать четвёртое окно для тестового включения двигателей, а пятое уже для полноценного манёвра.

— Тогда решено, — кивнула норвежка. — Лиам, Анника — замена фильтров. София — продолжай моделирование. Джаспер...

Она повернулась к связисту, который сидел в углу и что-то чертил в своём планшете, время от времени потирая переносицу.

— Джаспер, что у тебя по внешнему мониторингу?

— Аккреционный диск нестабилен, — ответил австралиец и подняв голову, развенул голограмму. — В третьем и пятом секторах наблюдаются колебания плотности. Это может повлиять на гравитационное поле в ближайшие окна. Я записал все данные и передал Софии.

— Принято, — сказала гречанка, всё так же не отвлекаясь от своей работы. — Я уже учла это в сорок третьей модели.

— А что насчёт сигналов извне? — спросила Мара.

Джаспер покачал головой.

— Ничего. Эфир пуст. Только эхо наших собственных передатчиков. Мы одни, — пожал тот плечами.

В зале повисла тишина. Эту фразу они слышали уже много раз за прошедший год, но каждый раз она звучала как приговор. Мы одни. Во всей Вселенной. Только мы и чёрная дыра.

— Хорошо, — кивнула Джейд, нарушая молчание. — Значит, рассчитываем только на себя.

Карим, сидевший напротив, подался вперёд и сложил руки на столе.

— Мара, прежде чем мы перейдём к техническим деталям, я хотел бы поднять вопрос о моральном состоянии экипажа.

— Слушаю.

— За последний месяц я провёл повторное обследование. Данные... не очень, — доктор вывел на общий экран несколько графиков. — Уровень тревожности вырос на пятнадцать процентов по сравнению с началом года. Случаи нарушения сна на двадцать процентов. У троих членов экипажа наблюдаются признаки клинической депрессии. Маркус Вебер, ты знаешь, на седативных, но они помогают не так, как хотелось бы и ещё... — он замялся, провёл ладонью по бороде.

— Что? — спросила норвежка.

— У двоих членов экипажа я зафиксировал пассивные суицидальные мысли. Они не планируют ничего конкретного, но мысли о смерти как об избавлении присутствуют.

Тишина в зале стала почти осязаемой. Лиам опустил глаза и принялся разглядывать свои руки. София замерла, не донеся пальцы до сенсорной панели. Джаспер перестал чертить в планшете и посмотрел на Карима долгим, тяжёлым взглядом.

— Кто именно? — спросила Мара.

— Ты знаешь, что я не могу раскрывать имена без согласия пациентов, — Амин покачал головой. — Я работаю с ними. Пока ситуация под контролем, однако это тревожный звонок. Очень тревожный.

Женщина медленно кивнула.

— Что ты предлагаешь?

— Усилить психологическую поддержку. Групповые сеансы — раз в неделю. Индивидуальные — по запросу, но я бы рекомендовал обязательный минимум для всех, — врач помолчал и посмотрел прямо на Мару. — И ещё, людям нужна надежда. Не просто цифры и протоколы. Им нужно что-то, во что они могут верить, что-то, ради чего стоит бороться. Я не знаю, что именно, но без этого мы можем не дотянуть даже до манёвра.

Остаток дня Джейд провела, обходя корабль. Это был её ритуал — она выработала его ещё в первые месяцы после катастрофы. Каждые несколько дней Мара проходила через все палубы «Авроры», от мостика до грузовых трюмов: проверяла, разговаривала с людьми, просто ощущала корабль. Торрес делал то же самое, и она переняла эту привычку у него, даже не осознавая этого.

Первая палуба: мостик, конференц-зал, каюты офицерского состава. Всё в порядке.

Вторая палуба: гидропонный сад, медицинский отсек, кают-компания. В саду норвежка задержалась — проверила новые ростки помидоров, которые Элис высадила месяц назад вместе с Анникой. Они проросли — тонкие, бледные, но живые. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Третья палуба: жилые отсеки экипажа. Здесь обитали те семнадцать человек, которые не входили в офицерский состав: техники, операторы, специалисты. Женщина постучалась в несколько дверей, перекинулась парой слов, спросила о самочувствии. Ответы были стандартными: «нормально», «держимся», «всё в порядке». Только вот она видела тени под глазами, слышала напряжение в их голосах. Люди устали. Люди боялись.

Четвёртая палуба: медицинский отсек, изолятор, склад медикаментов. Здесь Карим разбирал результаты последних анализов, низко склонившись над терминалом. Мара заглянула к нему, но не стала мешать — он был погружён в работу и даже не заметил её.

Пятая, шестая, седьмая палубы: технические отсеки, реакторный зал, системы жизнеобеспечения. На пятой палубе было тихо. Так тихо, что Мара слышала собственное дыхание. Длинный коридор уходил вдаль, и лампы на потолке зажигались с опозданием, будто нехотя. Здесь никто не жил, эти палубы с самого старта были царством автоматики, и люди заходили сюда только по необходимости. Двери технических отсеков темнели закрытыми проёмами. Она прошла мимо, и шаги отдались гулким эхом, единственный звук, кроме гула систем. На шестой палубе пахло горячим металлом, здесь работала Анника, как обычно, сидела за терминалом диагностики, она проводила здесь больше времени, чем кто-либо на корабле. Джейд подошла к ней и остановилась за спиной.

— Как фильтры?

— Замена завтра, — ответила финка, не отрываясь от экрана. — Лиам готовит инструменты.

— Отклонение серьёзное? — уточнила всё же женщина.

— Пока нет, но если не заменить сейчас, через месяц другой будет критично.

Мара кивнула. Вейкко всегда говорила коротко и по делу, и в этом была её сила.

— Спасибо тебе, — сказала норвежка. — За всё, что ты делаешь.

Вейкко на мгновение оторвалась от экрана и посмотрела на неё своими светло-голубыми глазами.

— Это мой дом, — спокойно произнесла она. — Я не хочу его терять.

Это была, возможно, самая эмоциональная фраза, которую девушка произнесла за последний месяц и одна из самых честных.

Восьмая, девятая, десятая палубы: грузовые трюмы, криосекторы. Здесь было холоднее, чем в остальных частях корабля, и тише. Мара шла между рядами криокапсул — длинными, уходящими вдаль колоннадами и каждая капсула была, как маленький саркофаг. Почти двести тысяч человек. Почти двести тысяч жизней, приостановленных на середине.

Она остановилась у одной из них. Через прозрачную крышку было видно лицо молодой девушки, почти девочки, с тёмными волосами и спокойным, безмятежным выражением лица. На табличке значилось: «Изабелла Родригес, 19 лет, ботаник, специалист по гидропонным культурам».

Девятнадцать лет. Почти ребёнок. Она легла в криосон с мечтой о новом мире, о зелёных полях и голубом небе, а проснётся — если проснётся — чтобы увидеть чёрную дыру.

Исполняющая обязанности капитана стояла перед капсулой долго. Очень долго.

«Им нужна надежда», — сказал Карим, но что она могла дать им — экипажу, который каждый день смотрел в бездну? Кроме обещания бороться до конца, у неё ничего не было. Она положила ладонь на холодное стекло капсулы.

— Я знаю, ты не слышишь меня, — прошептала женщина. — Но я обещаю: я сделаю всё, что смогу. Всё.

И пошла дальше.

Вечером того же дня Мара сидела в своей каюте и перечитывала записи Торреса. Это тоже стало для неё почти ритуалом — раз в несколько недель открывать планшет погибшего капитана и вчитываться в его заметки. Не из сентиментальности, а из потребности понять.

Она нашла запись, которую раньше не замечала. Она была датирована за три месяца до старта «Авроры» с Земли.

«Сегодня я ходил в зоопарк. Да, звучит глупо — капитан последнего ковчега человечества идёт в зоопарк за три месяца до отлёта, когда каждый час на счету, но я пошёл.

Я смотрел на животных и думал: мы берём с собой образцы ДНК, но мы не можем взять их самих. Не можем взять этот запах — смесь сена, звериной шерсти и чего-то ещё, живого, настоящего. Не можем взять этот живой звук — крики птиц, рычание тигра, плеск воды в бассейне с тюленями. Мы берём с собой человечество, но мы не можем взять с собой Землю.

И я подумал: а правильно ли мы делаем? Имеем ли мы право улетать? Имеем ли мы право оставлять всё это — умирать? Я не знаю ответа, но я знаю, что обратного пути нет».

Норвежка отложила планшет и долго сидела в тишине. Торрес тоже искал надежду. Тоже пытался найти смысл в том, что они делают и не нашёл или нашёл, но недостаточно. Он был хорошим капитаном, но он был одинок и одиночество убило его раньше, чем чёрная дыра.

«Я не повторю его ошибку», — сказала себе Джейд.

Она включила коммуникатор.

— Карим, это Мара. Ты говорил про групповые сеансы. Я хочу, чтобы первый был завтра, и я приду.