Лиам, вопреки опасениям Карима, держался. Работа над двигателями давала ему цель: осязаемую, конкретную, измеримую, как показания приборов на панели. Он по-прежнему проводил в инженерном отсеке по шестнадцать часов в сутки, но теперь это была не лихорадочная попытка убежать от реальности, а осмысленная подготовка к манёвру. Китаец создал подробнейшую карту всех систем корабля, расписал протоколы на каждый возможный сценарий: отказ любого из контуров или всех сразу, скачок гравитации, падение давления. Провёл с командой десятки тренировок на подобные случаи. Когда кто-то из младших техников впадал в уныние, Чен неизменно оказывался рядом со своей неиссякаемой энергией и верой в технологии.

— Мы справимся, — повторял он с упрямством, которое сначала раздражало, а потом начинало казаться единственным, что удерживает реальность от полного распада. — Чёрная дыра — это просто физика, а физику можно просчитать. А то, что можно просчитать, можно победить.

София просчитывала. Навигатор работала с той же интенсивностью, что и инженер, но по-другому. Если он действовал руками и интуицией, то она чистым интеллектом, холодным и безжалостным, как скальпель. Её модели становились всё сложнее, обрастая новыми переменными, новыми допущениями, новыми сценариями. К концу первого года гречанка построила сорок две модели манёвра, в два раза больше, чем планировалось изначально. Сорок вторая модель показала тридцать четыре процента успеха.

— Тридцать четыре, — сказала она Маре, когда они сидели в конференц-зале, разбирая последние расчёты. — Это на два процента выше, чем было. Мы понемногу отвоёвываем шансы у вселенной.

— Два процента — это мало, — заметила норвежка, потирая уставшие глаза.

— Два процента — это разница между жизнью и смертью, — возразила Камара, и в её обычно бесстрастном голосе промелькнуло что-то, похожее на страсть. — А в нашем положении, два процента это роскошь.

Мара смотрела на неё и думала о том, как сильно ошибаются те, кто считает Софию бесчувственной. Она чувствовала. Просто её чувства были спрятаны глубоко внутри, под слоями логики и расчётов, как вода под толщей льда, но иногда этот лёд давал трещину.

Джаспер изменился сильнее всех. В первые месяцы он пытался держаться за свои шутки, как утопающий держится за соломинку, но постепенно шутки становились всё мрачнее, всё циничнее, пока однажды не исчезли совсем, как будто кто-то повернул выключатель. Он стал молчаливым, замкнутым, и Джейд всё чаще находила его в технических коридорах, сидящим в одиночестве, с серебристым кулоном в руках и застывшим взглядом в пустоту. Однажды она спросила его, что это за кулон. Австралиец долго молчал, прежде чем ответить. Он сидел на полу, привалившись спиной к переборке, и вертел цепочку в пальцах медленно, задумчиво.

— Моя сестра, — сказал он наконец. — Её звали Эшли, она должна была лететь с нами. Пошла отбор, все тесты, комиссии, а за день до старта... — он запнулся и потёр переносицу. — За день до старта она сказала, что не может. Что не хочет бросать Землю. Что лучше умереть дома, чем жить в холоде среди звёзд.

— Ты скучаешь по ней? — тихо спросила Джейд.

— Каждый день, — ответил Кейн, и его пальцы сжали кулон.

Он убрал кулон в карман и поднял глаза на собеседницу. Впервые за долгое время в них не было ни тени шутки, только усталость и что-то ещё, глубокое, запрятанное.

— Знаешь, что самое смешное? Она оказалась права. Земля умерла, но она умерла дома. А мы... мы умрём здесь, в консервной банке, на краю чёрной дыры. Ирония, да? — он криво усмехнулся. — Я тогда наорал на неё. Сказал, что она трусиха, теперь думаю может, это я трус. Может и мне надо было остаться.

— Мы ещё не умерли, — сказала Мара и её голос прозвучал слишком устало.

— Ещё нет, но уже на пути.

После этого разговора Джаспер словно перешагнул через какой-то внутренний барьер. Он перестал прятаться в коридорах и начал проводить время с экипажем. Не шутил — нет, это ушло, возможно, навсегда, но он стал слушать и это, как ни странно, оказалось ценнее любых шуток.

Кейн обнаружил в себе талант, о котором раньше не подозревал: он умел разговаривать с людьми. Не как Карим — профессионально, по-врачебному, а как друг. Он мог часами сидеть в гидропонном саду с кем-нибудь из младших техников, просто слушая их страхи, их сомнения, их воспоминания о Земле и людям становилось легче.

— Ты был связистом, а стал духовником, — заметил как-то Амин, застав его за разговором с Маркусом.

— Связист, духовник какая разница? — ответил австралиец, пожимая плечами. — И там, и там работа с сигналами. Просто здесь сигналы идут не через антенны, а через слова.

Анника оставалась Анникой. За весь первый год она произнесла едва ли больше пары тысяч слов — меньше, чем некоторые произносили за день, но каждое слово Вейкко было на вес золота. Когда у команды возникала техническая проблема, шли не к Лиаму — шли к ней. Она могла молча посмотреть на схему, провести пальцем по какой-нибудь линии, кивнуть и проблема решалась сама собой, как будто техника слушалась её.

Её отношения с Ченом стали одной из тех вещей, которые Мара наблюдала с молчаливым умилением. Они не были парой в обычном смысле этого слова. Финка, кажется, вообще не воспринимала человеческие отношения так, как их воспринимали другие, но они были командой. Когда Лиам и Анника работали вместе, они двигались как единый организм, понимая друг друга без слов — по дыханию, по движению плеча, по едва заметному кивку. Инженер, со своей потребностью заполнять тишину разговорами, научился ценить молчание техника, а техник, со своей потребностью в тишине, научилась терпеть болтовню инженера.

— Знаешь, что я понял? — сказал как-то Лиам Маре после очередной совместной вахты, вытирая руки ветошью. — Раньше я думал, что молчание — это пустота. Как космос за бортом, ничего нет, и это страшно. Теперь я знаю, молчание — это просто другой язык и Анника говорит на нём лучше всех.

Сама Мара менялась медленнее всех или, возможно, просто не замечала перемен в себе. Она продолжала носить шевроны старшего помощника, не в силах заменить их на капитанские. Она продолжала работать по четырнадцать часов в сутки, несмотря на протесты Карима. Она продолжала перечитывать сообщение Торреса и планшет с его личными записями, который наконец изучила полностью, пытаясь найти ответы на вопросы, которые, возможно, не имели ответов. Но что-то в ней менялось. Невидимо, подспудно, как меняется ландшафт под воздействием медленных геологических процессов. Норвежка стала терпимее к чужим слабостям и к своим собственным. Женщина перестала вздрагивать каждый раз, когда кто-то называл её капитаном. Джейд начала прощать, не Торреса пока, это было слишком сложно, но себя. За то, что не успела сказать ему то, что чувствовала. За то, что не смогла предотвратить его смерть. За то, что иногда, глубокой ночью, когда усталость брала верх, понимала его поступок.

Мара всё ещё не считала себя капитаном, но уже не считала себя просто первым помощником, временно исполняющим обязанности. Она становилась кем-то третьим, кем-то, кого не существовало раньше, кем-то, кто рождался прямо сейчас, в этом металлическом коконе на краю бездны.

Конец первого года они встретили в гидропонном саду, это была идея Джаспера. Он предложил устроить «день Земли» — вечер, когда каждый мог бы рассказать о том, что помнит о доме. Не о миссии, не о системах корабля, не о шансах на спасение. Просто о доме. О том, что осталось за плечами и никогда не вернётся.

Они собрались — все двадцать три человека. Расселись на стеллажах, под светом фитоламп, которые хоть немного напоминали солнце. Они ели настоящую пищу — не рационы, а то, что вырастили здесь же, в саду: помидоры, огурцы, перец, даже немного клубники, которую Анника каким-то чудом вырастила в углу своего технического отсека. Элис Танака, техник-биолог, помогавшая финке с рассадой, сидела на перевёрнутом ящике и что-то негромко обсуждала с Сарой, та кивала, машинально протирая свою губную гармошку, и время от времени вставляла короткие реплики.

Говорили по очереди. Карим — о Каире, об узких улочках старого города, о запахе специй на базаре, о вечернем призыве к молитве, который разносился над городом, как волна. София — об Афинах, об Акрополе, который она видела только на картинках, но который всё равно был частью её, потому что так говорила её бабушка. Лиам — о Шанхае, о неоновых огнях небоскрёбов, о плавучих рынках на реке, о вкусе уличной лапши, которую готовили прямо при тебе. «Дядюшка Ван», лучшая лапша в городе, Чен до сих пор помнил её вкус.

Джаспер — о Сиднее. Об океане. О кенгуру в зоопарке. Он рассказывал, и голос его дрожал, но он не останавливался.

Анника, когда очередь дошла до неё, долго молчала. Все терпеливо ждали, не подгоняя, не торопя. И наконец она сказала — всего три слова, но этих трёх слов было достаточно:

— Я помню снег.

И все поняли. Потому что снег — это было то, чего на «Авроре» не было и никогда не будет. Снег был частью Земли, частью дома, частью того мира, который они потеряли. Белый, холодный, тающий на ладони.

Мара говорила последней. Она рассказала о фьордах — о том, как скалы отражаются в тёмной воде, как кричат чайки над головой, как пахнет солью и водорослями. О том, как в детстве сидела на берегу и смотрела на море, и ей казалось, что мир бесконечен — огромный, необъятный, полный возможностей.

— Я ошибалась, — сказала Джейд. — Мир не бесконечен, но это не значит, что он не прекрасен.

Они просидели в саду до глубокой ночи, до той условной ночи, которую сами себе установили, потому что на корабле не было ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Только вечная чернота за иллюминаторами и ритмичный гул систем жизнеобеспечения.

Когда Мара уходила, её остановил Маркус Вебер. Тот самый техник, которого Карим отметил как самого нестабильного, с пограничным состоянием и тихим голосом. Он подошёл к ней несмело, переминаясь с ноги на ногу, и протянул маленький листок бумаги, настоящей бумаги, которую где-то раздобыл.

— Что это? — спросила норвежка.

— Стихи, — ответил Маркус, краснея и отводя взгляд. — Я пишу с недавних пор. Рекомендация Карима. Вот, когда трудно тогда и пишу. Это... это про нас. Про всех нас. Про тех, кто летит в бездну и всё ещё надеется.

Джейд взяла листок и прочитала. Стихи были неуклюжими, с рваным ритмом и несовершенными рифмами, выдававшими неопытного автора, но и она была не искушённым читателем. В них было что-то настоящее, что-то живое, что-то, что не могли передать никакие голограммы.

— Спасибо, — сказала она, аккуратно складывая листок. — Можно я сохраню это?

Маркус кивнул и быстро ушёл, не оборачиваясь, словно испугавшись собственной смелости. Женщина убрала листок в нагрудный карман, туда, где билось сердце, и пошла к себе, писать запись в журнал. Первый год завершён. Впереди неизвестность. Но они всё ещё живы.

И это уже было немало.